Вика Харгривз – Галстук и ромашка (страница 2)

В углу зала тикали часы, отсчитывая секунды до битвы. Она снова взглянула на распечатку, где абзац о герое и героине, сплетённых в библиотеке, был обведён красным. «Слишком откровенно? Или слишком честно?» – спрашивала она себя. Теперь её пальцы, дрожа, касались строк, которые могли стать их общей историей.

И в один момент над ней склонилась мужская фигура.

– Вы – редактор?

Голос заставил её вздрогнуть. Мирослава подняла глаза: перед ней стоял Оскар Ланской. Молодой, лет двадцати пяти, в потёртых джинсах и сером свитере с открытым воротом, он не походил на литературного аристократа, которого она воображала. Его волосы были растрёпаны, будто он только что проснулся, а серые глаза с едва заметной насмешкой окинули её с головы до ног.

– Мирослава. Да. Ваш роман… интересный. Но он через чур откровенный…

Оскар сел, бросив на стол свою кружку с кофе, из которой пахло корицей и слишком крепким эспрессо. Он перечитал её пометку на первой странице и фыркнул:

– Интересный? Это значит, что вам понравилось, но вы хотите всё испортить правками, – проигнорировал момент про откровенность, сам автор – Оскар Ланской.

Мирослава покраснела, сжимая ручку так, что костяшки побелели:

– Нет! Я хочу сохранить ваш стиль, но… некоторые сцены могут шокировать публику.

Оскар откинулся в кресле, скрестив руки на груди:

– Шокировать? Я пишу о страсти. О том, как два человека находят друг друга через слова, взгляды, прикосновения.

– Но читатели не готовы к… сложным метафорам. Например, сцена в библиотеке.

Его лицо напряглось. Он резко встал, подошёл к окну и уставился на улицу, где прохожие спешили мимо витрин с рекламой новой книги Кеццо: «Искусство быть одиноким».

– Та сцена – сердце книги. Там каждый жест символичен. И если ее убрать, считай пропадет весь мой стиль.

Мирослава собралась с мыслями, вспоминая, как вчера вечером перечитывала абзац, где герой и героиня находили друг друга среди томов Бодлера. Каждое слово Оскара было пропитано лиризмом, но в то же время – эмоциональной глубиной, которая будоражила.

– Я понимаю, – сказала она мягко, – но, если мы оставим всё как есть, критики обвинят вас в чрезмерной откровенности.

Молчание затягивалось. Оскар вернулся к столу, схватил ручку и написал в полях: «Поэзия и грех. Добавь это в описание книг на полках. Пусть читатели поймут, что это не просто история, а символ». Затем он вдруг улыбнулся – не как писатель, принимающий критику, а как человек, внезапно увидевший в ней не просто редактора:

– Покажите свои правки. Но если уберете метафору – вы уволены. И больше никуда не сможете попасть, – с улыбкой сказал Оскар и покинул ее рабочий стол.

Мирослава вернулась к себе, чувствуя странное чувство. Его уверенность, почти высокомерие, контрастировали с её осторожностью. На экране ноутбука появилось сообщение:

Oskar_Lanskoy: «Вы правы насчёт библиотеки. Добавьте в описание книг на полках слова “поэзия” и “грех”. Пусть читатели поймут, что это не просто сюжет, а символ. Пожалуй, в этот раз поверю вашем словам.».

Она улыбнулась, но в следующую секунду заметила в тексте пометку Оскара – в конце главы, где героиня делится своей тайной. Рядом с абзацем он написал: «А ты бы?». Сердце замерло. Это был не вопрос к тексту – это был вопрос к ней.

Мирослава закрыла ноутбук, чувствуя, как щеки горят. Вспомнила, как Оскар смотрел на неё, когда говорил о «метафоре слов», и как его голос чуть смягчился, когда она упомянула общественное мнение. «Он играл с ней? Или это было искренне?» – думала она, глядя в окно, за которым садилось солнце, окрашивая город в алые тона.

Идя домой, девушка задумалась о самом авторе, что—то вызывало у нее странные чувства. И его общение через правки ее заставляло думать о нем чаще. Быстро написав Оскару, чтобы он к 12 дня был в издательстве, она зашла к себе домой. Продолжая работать над рукописью.

Повествование 3.

Конференц—зал снова стал полем битвы. И на удивление Мирославы Оскар пришёл вовремя, с портфелем через плечо и книгой в руках – потёртым томом Ницше. Он бросил её на стол рядом с Мирославой, заметив с лёгкой издёвкой:

– Думал, редакторы читают философию. Или вы только правки делаете?

Мирослава сжала губы, подавляя раздражение. Его сарказм был ожидаем, но больнее всего было то, что он не смотрел на неё как на равного. Для него она оставалась девочкой, которую издательство подсадило к его тексту из—за нехватки кадров.

– Я прочла ваш роман трижды, – ответила она, доставая распечатку с пометками. – Вот, например, эта метафора: «Её дыхание было как стихи Рембо, разорванные на буквы». Читатель может не понять связи. Тем более вдруг он даже не знает кто такой Рембо?

Оскар откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и его голос зазвучал почти как у лектора:

– А должен ли он всё понимать и знать все сразу? Искусство – это загадка. Если объяснять каждую строку, текст теряет душу, а читатель начинает путаться.

– Но, если читатель не дойдёт до конца из—за непонятных образов… – Мирослава замялась, чувствуя, как его взгляд скользит по её лицу, – книга потеряет аудиторию.

Он фыркнул, наклонившись вперёд:

– Значит, пусть читают умнее. Вы же не просите музыканта убрать диссонанс, чтобы песня была «приятнее».

Мирослава покраснела. Его высокомерие раздражало, но в его словах была логика. Она вспомнила, как плакала над абзацем, где герой сравнивал любовь с огнём, который «сжигает, но даёт свет». Как объяснить это простыми словами, не убив эмоцию?

– Тогда хотя бы сцены… – она замялась, сжимая ручку до побелевших костяшек, – слишком личные. Уберите лишние детали. Например, здесь: «Библиотека хранила их секрет, как старые книги – пыль». Это слишком…

– Слишком что? – Оскар перебил её, его голос стал ниже, почти шёпотом, – слишком красиво? Слишком правдиво? Или же слишком глупо?

Мирослава отвела взгляд, чувствуя, как его слова задевают что—то внутри. За окном шёл дождь, стучавший в стекло, как будто кто—то требовал внимания.

– Слишком откровенно, – выдавила она. – Критики обвинят вас в чрезмерной откровенности. И если мы это выпустим, издательство получит множество хейта.

Он рассмеялся коротким, горьким смехом, откинув голову назад, и его свитер слегка задрался, открывая полоску кожи:

– Откровенность – это когда нет эмоций. У меня есть. Каждый жест – метафора страха, желания, одиночества. Хотите убрать это ради «приличий» и каких—то правил?

Мирослава молчала, но её глаза метались по странице, где Оскар описывал, как герой и героиня находились в библиотеке под дождливую ночь, их связь проявлялась в каждом прикосновении. «Он прав… это не просто секс. Это… страдание и спасение», думала она, чувствуя, как где—то глубоко внутри зарождается странное тепло.

– Пусть остаётся, – наконец сказала она, – но добавьте контекст. Покажите, почему они так реагируют друг на друга. И понизьте откровенность, хотя бы немного.

Оскар долго смотрел на неё, будто впервые заметил. Его пальцы коснулись её запястья, оставаясь там дольше, чем позволяла вежливость:

– А вы не боитесь, что поймёте слишком много? Особенно для вашей милой головы – спросил он, и его голос звучал почти как предостережение.

Мирослава не отдернула руку. Её сердце колотилось, но она выдержала его взгляд:

– Я не боюсь правды. Даже если она… откровенна или глупа.

Оскар улыбнулся – впервые без насмешки – и взял ручку. На полях он написал: «Добавить воспоминание о первой встрече. Показать, что страсть – ответ на боль». Затем он встал, бросив на стол свою кружку:

– Вы опаснее, чем я думал. Может это и к лучшему.

– О чем вы? – удивленно спросила Мирослава.

На что Оскар просто загадочно улыбнулся и покинул издательство, оставляя девушку в недоумении.

Когда он ушёл, Мирослава осталась одна. Она провела пальцем по его пометке, чувствуя, как где—то глубоко внутри зарождается странное тепло. «Неужели он не такой уж холодный?» – думала она, глядя на дождь, который смывал с окна пыль прошлого дня. «И когда он только успел оставить это…»

Повествование 4.

Утро в офисе

Мирослава вошла в офис издательства «Лира», чувствуя, как кофе в бумажном стакане обжигает пальцы. В холле уже толпились сотрудники, шепча о новом материале в «Скандал—дайджесте»: «Оскар Ланской и его тайная муза: любовь или игра?». Она прошла мимо, стараясь не смотреть на экран телевизора, где крутят фото – Оскар в ресторане, держит за руку брюнетку в красном платье. Её сердце сжалось, но она напомнила себе: «Это не её дело. Они просто коллеги. Просто… коллеги. Она – редактор, а он – автор.».

Дмитрий Сергеевич уже ждал в своём кабинете. На его лице – выражение, которое Мирослава научилась распознавать как «готовьтесь к войне».

– Ну? Нормально ли прошла встреча? – спросил он, не здороваясь.

– Он согласился на некоторые правки, – ответила она, раскладывая пометки на столе. – Добавил контекст к сценам.

Главный редактор кивнул, но его взгляд был обеспокоен:

– Слухи о «музе» Оскара уже в ходу. Говорят, героиня – реальная женщина. Если это правда, скандал будет гигантским.

Мирослава замерла. Её пальцы сжали край стола. Она вспомнила пометку Оскара: «А ты бы?». Неужели он играл с ней? Или это был вопрос, который он задавал каждой женщине?

– Я думаю, это часть его маркетинга, – сказала она, стараясь звучать уверенно. – Писатели часто используют мифы, чтобы подогреть интерес.