Венера Крафт – И ничего, кроме секса, ну почти ничего... (страница 3)

– И только сейчас до тебя это дошло? – она откинула голову, подставляя шею.

– Да, – признался он, и в его голосе прозвучала непривычная искренность. – Именно сегодня.

Мысль Элизабет работала холодно и быстро: «Дурочка, Элис. Что ты находит в том своём горе-механике? Мгновенный огонь, который сжигает дотла? У этого же – устойчивое, долгое пламя. Он может дать всё. И, судя по всему, знает, как обращаться с женщиной».

Танец превратился в медленный, едва прикрытый намёк. Его ладонь лежала на её пояснице, пальцы впивались в шёлк, ощущая тело под ним. В ответ она запустила пальцы в его идеально уложенные волосы, слегка нарушив их безупречность. Когда она на мгновение повернулась спиной, прижавшись к нему, её ягодица коснулась твёрдого, напряжённого возбуждения. Но вместо того, чтобы настойчиво прижиматься, Адам сделал почти неуловимое движение бёдрами в сторону, отодвигая искушение. Этот жест рыцарственного самообладания возбудил её больше, чем любая навязчивость.

– Ты сводишь меня с ума, Элис, – прошептал он, его губы коснулись её виска.

Она резко развернулась в его объятиях,лицом к лицу.

– Сегодня, – выдохнула она ему в губы, – зови меня Элизабет.

Последние ноты песни растворились в аплодисментах. Но они не двигались, застыв в этом взгляде. И тогда она сама закрыла расстояние между их ртами.

Его губы были мягкими и отзывчивыми. Он не набросился, а позволил ей вести – на секунду. А потом взял инициативу. Его язык вторгся не как захватчик, а как исследователь – влажный, медленный, умелый. Он исследовал нёбо, гладил её язык, слегка покусывал её нижнюю губу, заставляя её сладко вздрогнуть. Поцелуй был коротким, но невероятно концентрированным. В нём было обещание.

Вернувшись за стол, они уже были другими. Воздух между ними искрился. Адам забыл о партнёрах. Его рука лежала у неё на бедре под столом, большой палец рисовал медленные круги по внутренней стороне, чуть выше колена. Она в ответ перебирала пальцами волосы на его затылке, чувствуя, как он едва заметно наклоняется к её прикосновениям. Их разговор стал тише, интимнее, полным двусмысленных шуток, понятных только им двоим.

«Блестяще, – думала Элизабет, ловя на себе его горящий взгляд. – Он попался. Полностью.»

Но чем ближе был финал вечера, тем сильнее в душу заползала холодная тень беспокойства. Где эта глупышка Элис? Если она сейчас не появится… если Адам попытается уехать с ней, с Элизабет… Игра могла обернуться опасным крахом. Удовольствие постепенно замещалось острым, трезвым расчётом. Нужно было искать выход. Или готовиться к следующему, непредсказуемому ходу.

“Украденные часы”

Элис

Он повёл меня, и в его хватке была не просто нетерпеливость – в ней была ярость от вынужденного ожидания, сжатая в кулак, который теперь сжимал мою руку. И я шла. Я бы последовала за этим ощущением хоть на край света. Это было похоже на падение: ты уже сделал шаг в пропасть, и остаётся только лететь, наслаждаясь свистом ветра и головокружительной свободой. Любить его значило отказываться от разума. Дарить себя – означало находить в этом разрушении новое, подлинное рождение.

Мы вырвались на улицу через кухню, где нас обдало волной горячего, пряного воздуха, смешанного с звоном посуды и окриками поваров. Хлопнувшая железная дверь отсекла мир хрустальных бокалов и приглушённых разговоров. Нас поглотила прохладная, пахнущая асфальтом и дальним дождем ночь. И прежде чем я успела сделать вдох, он прижал меня к шершавой, холодной стене. Его тело, большое и жаркое, стало моим единственным укрытием.

Его поцелуй был не лаской, а захватом территории. В нём не было вопросов, только утверждение, знакомое и каждый раз новое. Губы, обжигающие и требовательные, язык, который не просил разрешения, а сразу начинал исследовать, забирать, знакомиться заново. Я отвечала с той же животной отдачей, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как под тонкой рубашкой играют мышцы. Мы были в грязном переулке, забитом мусорными баками, где с карниза монотонно капала вода, отсчитывая секунды нашего воровства. Нас не заботили ни грязь, ни запах, ни возможность быть увиденными. Эта любовь сносила все преграды, как ураган хлипкие постройки. Она оставляла после себя лишь чистый, оголённый ландшафт чувств, где стыд был сожжён, а осталась лишь дрожь ожидания.

Каждое его движение доводило меня до исступления. Он заглатывал мои стоны, а его ладони, шершавые и сильные, сжимали мои бёдра, приподнимая, прижимая к себе так, что даже через слои ткани – шёлк платья, кружево белья, джинсовую ткань его штанов – я чувствовала твёрдый, настойчивый напор его эрекции. Он тёрся о мою промежность, и этот грубый, почти неприличный танец зажигал во мне низом живота знакомый, томительный огонь. Я была опьянена его натиском. Эта одержимость, эта первобытная грубость, лишённая намёка на светскую церемонность, была антидотом от всей моей прежней жизни. В ней была правда.

– В машину. Сейчас, – его голос прозвучал хрипло, почти как рык, когда он оторвался от моих губ, оставив их пустыми и холодными без его тепла. Он почти потащил меня за собой, и я спотыкалась на высоких каблуках, смеясь от нахлынувшей истерической радости.

Салон его старого «Мустанга» был нашей священной территорией. Здесь пахло кожей, машинным маслом, его одеколоном с нотками дуба и… им самим. Пока он поворачивал ключ зажигания и мотор отозвался низким рёвом, я приникла к его шее. Я целовала, кусала, лизала чувствительную кожу над ключицей, слушала, как его дыхание сбивается. Моя рука сама потянулась вниз, к выпуклости на его джинсах. Медленно, растягивая момент, я расстегнула потёртый кожаный ремень, щелчок молнии прозвучал неприлично громко. Высвободив его, я обхватила пальцами. Он был твёрдым, как сталь, и пульсирующим, как живое сердце. Горячим. Таким знакомым и всегда новым.

– Давай же, детка, не мучай, – его голос сорвался на стон, когда я провела большим пальцем по чувствительной головке.

Я не заставила себя ждать. Наклонившись между сиденьями, я взяла его в рот, стараясь захватить как можно глубже, почувствовать каждой клеточкой рта. Его рука вцепилась в мои волосы, сминая укладку, направляя ритм. Он водил машину, а я слушала музыку его тела: прерывистое дыхание, сдавленные ругательства, низкое рычание, вырывавшееся из глубины груди, когда я особенно глубоко погружалась. Это было безумие: несущаяся ночная улица, его рука на руле, его член в моём рту, вкус соли и кожи. Ощущение риска и запрета возбуждало меня не меньше, чем его физическое присутствие. Я чувствовала, как его тело натягивается. И когда он кончил, я приняла всё, смакуя знакомый, острый вкус, слушая его долгий, счастливый выдох, чувствуя, как его пальцы разжимаются в моих волосах, превращаясь в ласковую, благодарную поглаживающую дрожь.

– Молодец, девочка, – прошептал он хрипло, проводя большим пальцем по моей мокрой от него губе. – Моя хорошая девочка.

Мы свернули на пустынную смотровую площадку над городом. Огни мегаполиса лежали внизу, как рассыпанное ожерелье – холодное, далёкое, чужое. В тесном пространстве заднего сиденья не было места для нежности. Была только жажда, острая и требовательная. Он помог мне встать на колени, я упёрлась ладонями в ледяное стекло, за которым сиял чужой мне мир. Он вошёл с одного мощного, уверенного толчка, заполнив меня до предела, и мы оба закричали – он от наслаждения, я от этой сладкой, разрывающей боли-удовольствия, от чувства полного обладания. Он двигался с силой, от которой покачивался весь автомобиль. Одной рукой он впивался в моё бедро, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать мне об этом, другой – сжимал, мял, щипал мою грудь через тонкую ткань платья, заставляя выгибаться в немом экстазе.

Потом он развернул меня, уложил на сиденье и набросился на мои соски, жадно засасывая их через ткань, покусывая, лаская языком, пока я не завыла, не в силах сдержать крики. Всё было влажно, горячо, предельно откровенно. Затем я оказалась сверху, оседлав его, взяв контроль. Я двигалась, глядя, как его глаза темнеют от страсти, как на лбу выступают капли пота. Я забыла, кто я, где я, помнила только ритм и нарастающий вихрь внутри, закручивающийся в тугую, сладкую пружину.

– Я сейчас… Лиам, я…

– Знаю. Отпусти себя. Я с тобой, – он сел, обняв меня, его руки на моих бёдрах помогали, ускоряли, углубляли движения, пока моё тело не пронзила судорога невыразимого наслаждения. Волна за волной, я кричала, уткнувшись лицом в его шею, а потом почувствовала, как его собственное тело содрогнулось в финальном, глубоком толчке, заполняя меня теплом.

Мы лежали, сплетённые, наши сердца отбивали бешеный ритм, постепенно успокаиваясь. Пахло сексом, кожей и ночным воздухом. Он смотрел на меня, его рука лежала на моём потном животе.

– Чёрт. Ты в этом… Ты выглядишь как грёбаная богиня мести. Или искушения. Эти стрелки, эти губы… – он провёл пальцем по контуру моей помады, размазывая её. – Это безумно горячо.

– Правда? – я улыбнулась, чувствуя, как растёт внутри странная гордость за эту новую, дерзкую версию себя.

– Правда. Ты голодна? Я умираю.

– Я бы съела целого быка.

Мы нашли забегаловку на окраине, светящуюся неоновым знаком. Сидели в пластиковых креслах, уплетали дешёвые, жирные, невероятно вкусные бургеры, и смеясь, как дети. Мы катались с открытыми окнами, и ночной ветер развевал мои волосы. Я болтала без умолку – о наших мечтах, о маленькой лодке, о домике у океана, о том, как я скучала по его смеху. Он в основном молчал, просто слушал, изредка касаясь моей руки или улыбаясь, и в этой тишине было больше понимания и принятия, чем в любых словах. В эти минуты я была по-настоящему свободна и счастлива.