Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 51)
Мост уже виднелся впереди. Старый, чугунный, с изящными коваными перилами, он контрастировал с благоустроенной набережной и парком. Когда-то его красили в зелёный, но краска давно облупилась, и теперь он слился с серыми тонами города.
Аля остановилась на мосту. Вокруг никого – рабочий день, да и погода не располагала к прогулкам. Она была одна. Подошла к перилам и посмотрела вниз. Река бурлила под дождём, холодная и мутная.
Нет, она не позволяла себе думать об этом.
Аля достала из рюкзака свёрнутую картину, развернула её. Краски немного размазались под дождём, но изображение оставалось чётким. Прекрасная девушка с огненными волосами в изумрудном платье. Её истинная сущность.
Она сжала «ключ» в руках, закрыла глаза и представила, как прыгает. Как холодная вода смыкается над головой. Как из этого мира она переносится в другой – яркий, волшебный, где она красива, любима, счастлива.
Но почему-то перед внутренним взором возникла не Ткань Снов. А её комната. Уютный плед, оставшийся от покойной бабушки. Полка с книгами – от классики до фэнтези, – которые она перечитывала десятки раз. Фотография на обложке семейного альбома: пятилетняя Алечка на плечах у папы на фоне моря. Мамины растения на подоконнике. И лицо мамы. Не холодное и отстранённое, как сегодня утром, а как на дне рождения Али пять лет назад; мама испекла огромный шоколадный торт и радостно смеялась, видя, что Але понравился новый подарок – электронная книга.
И вдруг Алю пронзила мысль:
Она открыла глаза. Дождь превратился в настоящий ливень. Волосы прилипли к лицу, а одежда отяжелела от воды. Только картина в её руках почти не пострадала, её копия продолжала смотреть на неё с пугающей выразительностью.
И Алю охватил страх. Не за себя – за маму, за папу. За вчерашнюю глупую ссору. За то, что она так и не сказала родителям, как сильно их любит, несмотря на все обиды и непонимание.
Аля быстро сунула картину в стопку учебников, отвернулась от реки и торопливо направилась домой. Сначала шла спокойно, потом почти побежала. Впервые за долгие годы её охватило отчаянное, пронзительное желание ещё хоть немного побыть просто Алечкой. Милой, доброй Алечкой, крепко-крепко обнимающей своих родителей, наслаждающейся семейным уютом и, главное, хранящей каждую пылинку дорогих воспоминаний. Она не хотела забывать. Не хотела прощаться. Не хотела умирать.
Надолго ли это чувство?
Дома Аля первым делом избавилась от мокрых кроссовок и пошла в ванную. Стянула промокшую одежду, вытерлась полотенцем, дрожа от холода. Посмотрела на себя в зеркало и увидела… просто себя. Обычную Алю – с мокрыми волосами, покрасневшим носом и следом от пощёчины Полины на щеке.
Но в тот день что-то изменилось. Она смотрела на себя иначе. После вчерашнего сна, после сегодняшнего противостояния с Полиной и её свитой… что-то сдвинулось внутри. Как будто треснуло зеркало, через которое она всегда видела себя.
Она так и не стала красавицей. Всё ещё была далека от идеала, который нарисовала. Но… может быть, и не такая уж уродина?
Но это ощущение свободы мгновенно улетучилось, стоило вспомнить о плане на завтра. О мосте. О реке. О перерождении.
Внутри неё боролись тяжёлые противоречия. С одной стороны – ненависть к своему телу, к жизни, к миру, где её всегда будут жалеть и унижать. С другой – робкие проблески чего-то нового. Возможно, силы? Привязанности к тому, что останется здесь: к родителям, воспоминаниям, даже к родной комнате с её уютом.
Саднящая пощёчина на щеке напоминала о недавнем конфликте в раздевалке. О том, как больно быть Алей Костровой в этом мире. Как невыносимо жить с этим телом, лицом, комплексами.
Но ведь она впервые дала отпор? Впервые в жизни постояла за себя. И это было… правильно.
Аля закрыла глаза и прижала ладони к лицу. Внутри бушевал шторм: сомнения, страх, решимость, грусть, надежда. Всё перемешалось.
В груди разлилось тепло при мысли о маме. Об объятиях перед сном. О том, чтобы сказать, как любит её, несмотря ни на что. Извиниться за вчерашнюю ссору. Подарить ей хорошее последнее воспоминание.
Она вздохнула, отвела руки от лица и снова посмотрела в зеркало. Затем взяла из маминой косметички тональный крем и замаскировала след от пощёчины, чтобы не вызвать лишних вопросов.
Желание помириться с мамой перед… уходом не отпускало её. Но как это сделать после вчерашнего скандала с тортом, летящим в стену? После всех тех ужасных слов?
Когда она снимала мокрую куртку, взгляд упал на подсохшие кремовые следы на обоях, похожие на абстрактные узоры. Мама, конечно, пыталась отчистить их, но полностью убрать не смогла.
Вина тяжёлым камнем легла на сердце, и Аля поскорее намочила тряпку, выдавила немного моющего средства и вернулась в прихожую. Начала отскребать пятна, поражаясь, как глубоко въелся крем за сутки.
Через пятнадцать минут упорной работы следы стали менее заметными, а запах ванили почти улетучился. Аля оглядела квартиру и поняла, что нужно сделать ещё что-то особенное, чтобы показать маме, как сильно она сожалеет.
Её осенила идея – запеканка с курицей и грибами!
В детстве это было их особое блюдо – они готовили его вместе по выходным. Аля помнила рецепт и все маленькие хитрости, которые делали запеканку особенной: обжарить грибы с луком до золотистого цвета, добавить немного мускатного ореха в соус, посыпать сверху тёртым твёрдым сыром за пять минут до готовности.
Она вымыла руки и приступила к работе. Достала из морозилки куриное филе, поставила размораживаться. Тем временем взялась за уборку – протёрла пыль на полках и подоконниках, пропылесосила ковры и вымыла полы. Мокрые следы от её собственных ног оказались повсюду, и она тщательно оттёрла каждый.
Во время уборки Аля наткнулась на фотографию, которую последний раз видела ещё в Москве – она с родителями на море, лет в десять. Все улыбались, загорелые, счастливые. Аля немного обгорела на солнце, но всё равно смеялась, показывая раковину, найденную на берегу. Тогда она не понимала, как счастлива была.
Отложив фотографию, она вернулась на кухню. Курица уже разморозилась, и Аля принялась готовить точно по рецепту. Руки двигались словно сами по себе, тело помнило последовательность действий.
Во время готовки её охватило странное умиротворение. Привычные движения, знакомые запахи… Это успокаивало, возвращало ясность мыслей. Она так редко готовила – в повседневной жизни, полной школьных унижений и вечной борьбы с весом, кулинария казалась бессмысленной, даже опасной.
Но сейчас… сейчас было по-другому. Сейчас она готовила не для себя – для мамы. Чтобы оставить хорошее воспоминание и попросить прощения перед тем, как о ней забудут навсегда.
Когда запеканка уже стояла в духовке, наполняя кухню восхитительными ароматами, Аля накрыла на стол – красиво, как на праздник. Достала из серванта парадные тарелки с золотистой каймой, использовавшиеся только по особым случаям. Расставила приборы, сложила салфетки конвертиками, как учили на уроках труда, и даже поставила несколько искусственных веточек в вазе – так делала мама перед приходом гостей.
Аля посмотрела на часы: мама должна была вернуться в любую минуту. Сердце забилось ещё быстрее. Что она скажет? Как отреагирует?
Щёлкнул замок входной двери – мама вернулась. Аля выглянула в коридор, не зная, как начать разговор: внутри всё словно онемело от внезапного приступа тревоги, даже слова улетучились из разума. Мама вешала пальто – сегодня она казалась непривычно уставшей, даже под глазами залегли круги. Она ещё не заметила Алю – или делала вид, что не заметила.
– Мам, – тихо позвала Аля.
Мама вздрогнула, обернулась.
– Что тебе? – в голосе прозвучала усталость и остатки вчерашней обиды.
– Я… я хотела извиниться, – слова давались с трудом, но Аля заставляла себя говорить. – За вчерашнее. За торт. За всё, что наговорила. Я была не права.
Мама сняла сапоги, прошла в прихожую. Заметила чистую стену, удивлённо подняла брови.
– Надо же, – сказала она сухо. – Неужели дошло, что так себя вести нельзя?