Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 13)
Я знал, что участие в выборах будет непростым и что конкуренты не остановятся ни перед чем. Но даже в страшном сне не мог представить, насколько сильно угроза коснется ее. Сначала были статьи в СМИ, провокационные материалы, в которых меня ставили примерным «семьянином». Я считал, что это лишь игра политтехнологов, но потом пошли угрозы, фото беременной Леры и намеки «держись подальше, если не хочешь беды». А потом случились реальные покушения: ее машину минировали несколько раз, только чудо, да мои люди спасли ее и малыша несколько раз.
И тогда я понял: если она останется рядом, эти ублюдки не остановятся. Хотелось запереть ее, днем и ночью охранять, но разве это жизнь? Я решил дать ей шанс быть в безопасности, вырвать ее из своего «адского» круга. Решение было холодным и бесчеловечным, но единственно верным с моей точки зрения: я растоптал ее чувства, разорвал брак, оплатил подделанные документы… зная, что она возненавидит меня. Зная, что я ломаю все, что между нами было.
Но иначе, думал я, ее могут убить.
…Теперь она заходит на кухню, пытаясь казаться спокойной. Не глядя в мою сторону, наливает себе воду и машинально ставит детское питание готовиться в приборе. Достает из холодильника баночку с пюре для Димы. Каждое ее движение отточено, словно она давно привыкла жить здесь как временная служанка.
Я не выдерживаю. Словно подталкиваемый отчаянием, подхожу к ней со спины и обнимаю. Пустая тарелка слетает со стола и со звоном бьется о пол, но я не обращаю внимания. Слышу лишь ее резкий, испуганный выдох. Погружаясь носом в ее волосы, чувствуя знакомый запах, который когда-то был для меня сродни домашнего, ассоциирующегося с безмятежным счастьем.
Я ощущаю тепло ее дыхания на своей щеке — оно прерывистое, пахнет мятной жвачкой и страхом. В полутемной кухне гудит вытяжка, ее низкий бас будто давит на виски. Сквозь жалюзи просачивается желтый свет уличного фонаря и ложится на стальную столешницу рваными полосами.
— Я не виню тебя… — шепчу прямо у самого уха, стараясь, чтобы голос звучал мягко, как фланель, и в нем звенело раскаяние.
— И правильно, — отвечает Лера глухо. — Потому что это ты во всем виноват.
Слова режут, будто тонкая проволока. Я прижимаю ее к холодному металлу стола сильнее, разворачиваю лицом к себе. Деревянные ножки скрипят; Лера вздрагивает и напрягается, как раненая птица, загнанная в угол. Кровь стучит в ушах, но я лишь глажу ее по щеке — кожа под пальцами ледяная и натянутая.
— Лер… Лера, — шепчу, осторожно поднимая ей подбородок. Теплый луч фонаря высвечивает золотые блики в ее волосах. — Я не сделаю тебе больно. Никогда-никогда. Разве ты забыла?
Она горько усмехается; в этом коротком смешке хрустит что-то хрупкое, как тонкое стекло.
— Ты уже сделал мне больно, — шепчет она, и голос ее дрожит, будто по тонкой струне прошел ток. — Уже. Самым страшным образом.
Лера резко сжимает мою руку — пальцы тонкие, но хватка стальная — и отталкивает ее от своего лица. В темных, чуть расширенных зрачках вспыхивает страх, смешанный с упрямой решимостью, и от этого хочется кричать: когда-то она пряталась за моей спиной, а теперь смотрит так, будто я чудовище из детских кошмаров.
— Пожалуйста, — шепчет она, выскальзывая из моих объятий, как тень. Шаг назад — и между нами вырастает холодная полоса света. — Не трогай меня.
Сердце сжимается, воздух в легких густеет, будто наполнен пеплом. Я понимаю: возврата нет. Она стоит, хрупкая, но упрямая, пальцы дрожат, однако подбородок поднят. В ее взгляде — твердая стена отчуждения, и я чувствую, как внутри меня опускается тяжелый, ледяной заслон: цену своему выбору я понял слишком поздно, когда решил «защитить» ее самой жестокой, холодной мерой.
Теперь ее молчание — мой приговор.
15 глава
Я курю редко. Только в моменты, когда внутри все сжимается в стальной комок, грозящий разорвать меня изнутри. Сейчас — как раз тот самый момент. Тонкая сигарета еле заметно дрожит в моих пальцах, тлеющий уголек освещает мое лицо холодным, почти призрачным отблеском.
За огромным, от пола до потолка, окном — тридцать второй этаж. Ночной город распластался внизу, будто подавленная масса огней и теней, запутавшихся друг в друге. Небоскребы выглядят спящими гигантами, приютившимися в сгущающемся предрассветном мраке. Задерживаю взгляд на дороге внизу: редкие машины ползут, словно неохотно просыпаясь. Уличные фонари мерцают, будто остатки звезд, упавших с неба и запутавшихся в мокром асфальте.
Я делаю осторожную затяжку и чувствую, как горьковатый дым обжигает легкие. И внутри раскручивается тугое жужжание, похожее на механическое сердцебиение. Не могу остановить его — только курю и смотрю сверху вниз на эти огни и тени. Чувствую себя одинокой фигурой в холодном стеклянном аквариуме, в котором не найти спасительной трещины, чтобы сбежать.
Сегодня я не смог остаться дома. Атмосфера там стала непомерно тяжелой для меня. Мне нужно было вырваться, хоть на несколько часов. Пусть Лера и выспится, и мы оба немного остынем. Хотя... от чего тут остывать, если внутри все время горит спокойным, ровным пламенем злости, страха, тоски?
Я настолько запутался, что иногда мне кажется: я потерял самого себя. А ведь мой кабинет — единственное место, где я привычно ощущаю себя хозяином. Здесь все так, как я делал много лет назад: строгий черный мрамор пола с глянцевым блеском, тяжелый стол из черного дерева, ровные линии шкафов, выстроенных в четком порядке, мягкая кожа кресел, приглушенный свет настольной лампы. Нет ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о хаосе моей личной жизни.
Только вот внутри все совсем по-другому. Внутри — расколотая до основания крепость. И Лера… она ненавидит меня. Ненавидит достаточно, чтобы каждый ее жест, каждый взгляд, каждое сухое слово отдавало яд в мою кровь. Это чувствуется, когда она пытается оставаться ровной и холодной, но так громко говорит ее молчание. Ее страх, вырастающий в тень за каждым моим шагом.
Она когда-то была другой. Я не раз пытался понять, куда делась та дерзкая, смеющаяся Лера, которая кричала мне в лицо, что не боится моей репутации, не страшится моей власти. Она улыбалась, поддразнивала, лихо брала над мной верх, заставляя меня чувствовать себя одновременно сильным и совершенно безоружным. Было время, когда я смотрел на нее и четко знал: она — моя. И жаждал ее до потери сознания, брал и не отпускал, напитываясь ею, как безумец. Хотел сделать своей так, чтобы она не могла вырваться.
А потом все изменилось.
Нужно было защитить ее, уберечь, но я поступил, как последний идиот, и сделал ей только хуже. Теперь в ее взгляде сквозит глубочайшая обида и такая же глубина страха. Она дергается при моем появлении, и это ощущение бьет меня, словно хлыст по сердцу. Никогда не думал, что стану самым страшным человеком в ее жизни.
Я опускаю взгляд на сигарету и понимаю, что она почти догорела. Уже не чувствую вкуса табака — только внутри вибрирует холодная решимость не потерять ее снова. И не потерять сына. И именно в этот момент без стука — единственный, кто так может — входит Алексей. Его присутствие кажется порывом ледяного воздуха, вторгшимся в мое личное пространство. Я знаю: если он здесь нашел меня ночью, значит, случилось что-то, что не может ждать утра.
— Новости плохие, — ровно произносит Алексей, и в его голосе, несмотря на внешнюю спокойность, читается напряженная осторожность.
Бросаю окурок в керамическую пепельницу, заставляя себя говорить ровно:
— Какого рода?
— Слив. — Он кивает на тонкую папку, которую бросает на стол. Документ почти бесшумно скользит по гладкому дереву, но мне слышится треск пистолетного затвора. Раскрыв ее, я застываю: черно-белые фотографии Леры. Она идет по двору, на руках у нее Дима — прижат к груди. Она печальна, напряженно оглядывается, словно точно знает, что за ней наблюдают.
В груди будто кто-то рвет живую ткань. Холод, поднимающийся из самых глубин: это не гнев. Это тот страх, с которым я готов разорвать весь мир, но пока могу лишь неметь. Снова кто-то нацелился на них, на моих самых родных людей.
И подпись на обратной стороне:
— Кто это сделал? — голос почти не дрожит, но пальцы сминают край стола.
— Неизвестно. Слили в закрытый канал журналистов. Пока информации мало, но кто-то методично начинает ее раскручивать. Словно дает тебе понять: все знают, где Лера и ребенок, и следят за ними. За вами.
Я медленно закрываю папку, словно пытаясь удержаться от крика. Сжимаю губы, в гуле в ушах вспоминаю, как однажды уже потерял ее. И не позволю этому повториться.
— Нужно вывезти их, — я сам слышу, как в моем голосе грубо скребет страх.
Алексей устало хмыкает, опускаясь напротив на кресло:
— Куда?
Я делаю пару шагов вдоль кабинета, оглядывая панорамное стекло. Кажется, словно мир поплыл — любая опора предательски колеблется. Фух…
— Другая страна. Незаметно, без следов. — Я сжимаю руки в кулаки: на кону самое важное для меня, а от меня требует ситуация и тут действовать хладнокровно.
— Практически невозможно, — спокойно замечает Алексей, но в глубине взгляда понимаю: он сделает все, что сможет.
— Сделай возможным, — бросаю коротко.
Он смотрит на меня с легкой долей грубого сочувствия. И я с трудом сжимаю горло, чтобы не сорваться, не выдать, насколько мне больно и страшно.