Tommy Glub – Кто чей сталкер? (страница 13)

— Аверин, ты конченый! — орет Арс с переднего сиденья.

Но он смеется. Откинулся на спинку, одна рука свесилась в открытое окно, ловит встречный воздух. Никакого страха — чистый, звенящий азарт.

— Боишься? — Артем усмехается, не отрывая взгляда от дороги.

— В твоих мечтах.

Должно быть страшно. Ночь, скорость, пустая трасса, которую я вижу впервые. Здравый смысл должен вопить: остановите, выпустите, что я тут делаю.

Но здравый смысл молчит.

Внутри только это странное, незнакомое чувство. Будто что-то, сжатое в тугой комок годами, наконец начинает разжиматься.

Артем включает музыку. Что-то рок-н-ролльное, с бешеными барабанами и гитарой, которая визжит так, словно ее режут. Басы бьют в грудную клетку, и я физически чувствую, как сердце подстраивается под этот ритм. Тук-тук-тук — быстрее, быстрее.

— О, это мое! — Арс выкручивает громкость до упора.

Салон взрывается басами. Вибрирует руль под пальцами Артема, вибрируют стекла, вибрирует воздух.

И вдруг Арс начинает петь.

Точнее — орать. Фальшиво, громко, от души, не попадая ни в одну ноту.

Артем закатывает глаза. Но через три секунды подхватывает припев. Его голос ниже, глубже, и они звучат вместе — ужасно и прекрасно одновременно.

— Давай, Синичка! — Арс оборачивается, глаза блестят в темноте. — Подпевай!

— Я не знаю слов!

— И что? Мы тоже не знаем! Ори что-нибудь!

И я ору.

Что-то бессмысленное. Обрывки припева, случайные слоги, просто звуки. Горло дерет, голос тонет в музыке и реве мотора — но это неважно. Я смеюсь между выкриками, смеюсь и не могу остановиться, и смех этот странный, незнакомый, будто не мой.

Когда я последний раз смеялась вот так?

Не помню. Может, никогда.

Трасса изгибается, ныряет в поля. Город остался где-то позади — огни, шум, люди. Здесь другой мир. Темные силуэты деревьев по обочинам, запах скошенной травы, и небо…

Небо…

Я запрокидываю голову, смотрю чуть вправо и вверх в боковое окно — и замираю.

Звезды. Так много звезд. Не десятки — сотни, тысячи. Они усыпают небо так густо, что между ними почти не остается черноты. В городе я забыла, что так бывает. В городе небо всегда пустое, плоское, засвеченное фонарями.

— Смотри, — Артем сбавляет скорость, кивает наверх. — Говорил же.

Млечный путь. Он тянется через все небо, от края до края.

— Красиво, — выдыхаю. Слово кажется глупым. Слишком маленьким для того, что вижу.

— Ага, — Арс откидывается на сиденье, тоже задирает голову. Голос уже не громкий — мягкий, почти тихий. — Иногда Аверин выдает годные идеи. Редко, но бывает.

— Ценю твою высокую оценку.

— Всегда пожалуйста.

Они переглядываются. Быстро, почти незаметно — но я ловлю эту секунду. Когда за насмешками проступает что-то настоящее. Что-то, что они прячут за подначками и колкостями.

Музыка сменяется. Что-то медленное, тягучее, с хриплым голосом и гитарой, которая больше не визжит — больше плачет. Машина мягко скользит по шоссе, и мир за окном становится нереальным. Поля, редкие деревья, бесконечное звездное небо.

Как в кино. Только лучше, потому что по-настоящему.

— Заправка, — Артем кивает на светящуюся вывеску впереди. Маленький островок света посреди темноты. — Кофе?

— Боже, да, — стонет Арс. — Я сейчас усну.

— Ты же только что орал песни.

— Это была агония. Последние силы потратил, чтобы вас развлечь.

Съезжаем с трассы. Заправка совсем крошечная — пара колонок, магазинчик с грязными стеклами, одинокий грузовик на парковке. За кассой сонный парень в мятой форме, смотрит в телефон.

Выхожу из машины — и ноги слегка подгибаются.

Не от слабости. От переизбытка. Слишком много всего за один вечер. Слишком много скорости, смеха, музыки. Слишком много жизни, которую я так долго себе не позволяла…

— Эй, — Арс появляется рядом, придерживает за локоть. Пальцы теплые, хватка легкая, готовая отпустить в любую секунду. — Нормально?

— Более чем.

Он смотрит на меня. Долгую секунду, будто проверяет — правда ли. Потом кивает, отпускает. Но я замечаю, как он держится ближе, чем нужно. На всякий случай.

Внутри заправки пахнет кофе, подгоревшими хот-догами и чем-то химически-сладким. Лампы гудят над головой — слишком яркие после темноты трассы, режут глаза. Артем уже у кофейного автомата, изучает кнопки с серьезным видом, будто от выбора напитка зависит его жизнь.

— Тебе какой? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Латте. Если есть.

— Есть. Арс, тебе?

— Черный, два сахара.

— Два? — не выдерживаю. — Серьезно? Я думала ты не любишь сладкое…

— Почему? — не понял он.

Блин, попала…

— Ну, парни обычно не любят сладкое…

— А-а… — он пожимает плечами, берет с полки пачку чипсов с кричаще-оранжевой упаковкой. — Жизнь и так горькая. Пусть хоть кофе будет сладким.

— Философ, — фыркает Артем. — Доморощенный.

— Зато честный.

Кофейный автомат урчит, кряхтит, выплевывает стаканчики один за другим. Артем протягивает мне латте — горячий, пальцы обжигает даже через картон. На пенке криво нарисовано что-то, отдаленно напоминающее сердечко. Автомат старался.

— Спасибо.

— Не за что, Синичка.

Это прозвище. Оно уже не кажется чужим. Странно, как быстро привыкаешь к вещам, которые еще час назад были невозможны…

Садимся за пластиковый столик у окна. Столешница липкая, стулья шатаются, из динамика под потолком еле слышно сочится какая-то попса. Арс разваливается на стуле, закидывает ногу на ногу, хрустит чипсами. Артем сидит ровнее, но тоже расслабленно — локти на столе, стаканчик в руках.

И я смотрю на них.

По-настоящему смотрю.

Я знаю о них все. Все, что можно узнать из социальных сетей, из студенческих сплетен, из часов наблюдения. Знаю, что Арс ненавидит понедельники и всегда опаздывает на первую пару. Знаю, что Артем перечитывает книги по несколько раз — видела одни и те же потрепанные корешки в его рюкзаке. Знаю их расписания, их привычки, их маршруты.

Но сейчас, глядя на них через этот липкий столик дешевой заправки, я понимаю.

Не знаю я ничего.