Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 790)
Эсфирь умолкла, затягиваясь сигаретой.
– Клавдия мне сказала: «Знаешь, Фира, в тот момент я поняла – я сделаю все, что угодно, лишь бы никогда не оказаться на месте Берггольц. Все, что угодно. Есть таланты, как ее талант, произрастающие из бесстрашия и силы духа. А есть таланты, произрастающие как терние в пустыне из инстинкта самосохранения и животного страха перед болью и смертью. Мой талант второй категории. И я это осознала там, в «Крестах», слыша ее дикие крики за стеной». Клавдия просидела в «Крестах» до суда. Энкавэдэшник сказал ей – ну, малютка, ты мне хорошо помогаешь и дальше будешь помогать, хочу вытащить тебя отсюда. Надо как-то на суд повлиять, чтобы пожалели они тебя, маленькую. Ребеночек в этом деле – большое подспорье. Клавдия давно уже поняла, что ему нужно. Они занимались любовью, если это, конечно, можно так назвать, прямо у него в кабинете. И кругом звонили телефоны. Она его возбуждала своим паническим страхом, покорностью и тем, что, несмотря на все это, она отдавалась ему страстно, потому что он был сильный и дело свое мужское знал. Она почти сразу забеременела. И потом на заседания суда приходила с большим животом. Ей смягчили приговор, как будущей матери, зачли время предварительной отсидки. Перед вынесением приговора она родила в «Крестах». Тоже, как и у Берггольц, – преждевременные роды. Мальчик родился мертвым. А ее выпустили из тюрьмы. Она сразу же уехала из Ленинграда – устроилась в редакцию газеты в Архангельске. Потом уехала в Москву. Отец ее ребенка, следователь, курировал ее. А потом его самого арестовали. Из «Крестов» перед расстрелом он прислал ей письмо. Нет, не просил прощения. Писал: «Вспоминай меня, малютка, так часто, как сможешь. Жаль, что наш сын родился мертвым. Я бы его, наверное, любил. Береги себя там. Береги себя всегда. И помни… И держи ушки на макушке, моя маленькая лисичка». И она держала потом ушки на макушке всю оставшуюся жизнь, чтобы никогда, никогда больше не оказаться там. Она давала подписки о сотрудничестве с НКВД, МГБ, КГБ. Она бежала впереди паровоза, сигнализируя и донося, чтобы никто уже никогда не усомнился в ней и не отправил ее обратно туда, откуда выхода нет.
– Сломали ее там, Эсфирь Яковлевна, превратили в штатную стукачку, – сказал Гущин. – Это вы хотите до нас донести.
– Я вам рассказала обратную сторону истории из интернета.
– Работа в агентуре среди творческой интеллигенции – это были в те времена секретные сведения, как она вам открыла такое в семидесятых?
– В диссидентских кругах об этом в открытую говорили. Ее всегда подозревали. Что она не просто доносчица, но и, как вы выразились, штатная стукачка.
– Вы сказали – его расстреляли, этого следователя из «Крестов». А я думал, что их связь долго длилась, что он – отец и Виктории тоже.
– Нет. Отец Вики был двадцатилетний поэт, литсекретарь Клавдии, работавший до меня. Она его для этого и взяла – забеременеть. Потом сразу выставила его вон. И никогда потом в дом не пускала, вычеркнула его из жизни. Он тоже уже умер. Ей очень хотелось ребенка, все уже было – деньги, литературная слава, достаток. Но годы уходили. Она о замужестве не думала. Ей вообще были неприятны мужские прикосновения. Он, этот энкавэдэшник, ее и в этом, самом сокровенном женском, сломал, изуродовал. Но материнский инстинкт в ней был развит. Поэтому она Вику себе выстрадала уже в зрелом возрасте.
– Вы рассказали нам это не просто так, Эсфирь Яковлевна. – Гущин помолчал. – «У нас длинные руки», да? Но за такой долгий срок даже агентурные связи сдыхают на корню. Все давно мертвы – и ее кураторы из КГБ, и жертвы. Вы хотите внушить мне мысль, что ее из-за этого могли убить «секретные службы»? Сто лет. Она и своих кураторов всех пережила. Это уже все история. Грязь, стыд, боль, но все это прах.
– Я рассказала вам это не как версию. А чтобы вы лучше узнали ее и поняли. И судили той мерой, которая… ну, не избыточна.
– А вот я вас не могу понять, Эсфирь Яковлевна.
– Меня?
– Вам же все это претит. Вызывает отвращение. Но вы столько лет служили ей верой и правдой. Зная все это, вы были с ней рядом.
– Она меня любила. Она была ко мне добра. Ко всем другим – зла. Ко мне добра, как фея из «Золушки». У меня мать рано умерла. Она мне ее фактически заменила. Потом Вика быстро родилась… Такой была ангелочек, мы ее любили, баловали. Мы были счастливы здесь, в этом доме. Она мне платила щедро. Даже сберкнижку завела – откладывала мне деньги на свадьбу, как мать дочери. Но я замуж не вышла. Старалась меня приодеть, брала меня всюду с собой – в поездки по стране и за границу. Она же вела большую общественную работу и от Союза писателей, и от Комитета советских женщин. В девяностых, когда все изменилось, когда снова пошли все эти публикации против нее и все на нее ополчились, я… Я не предатель, полковник. Уж как хотите это понимайте. Я не предатель. Мало ли что мне претило и не нравилось в ее поступках. Но когда все ее травили, я ее защищала как могла. И я повторяю – за все это время мы стали родными, семьей. А семью свою защищают в любых обстоятельствах.
Она докурила свою сигарету и поднялась с садовой скамейки.
В саду стемнело. Освещенный дом напоминал старый деревянный обшитый сайдингом корабль, разбитый о скалы.
Глава 14
Подарок
– Доносы снова популярны как никогда. Стучат активно, Эсфирь Яковлевна. И на театральные спектакли доносы пишут, и на оппонентов в соцсетях доносят, и на коллег, и на конкурентов по бизнесу. И на фильмы, на режиссеров, рок-музыкантов. Насчет чувств-с оскорбляются. И тут же – раз и покакал в «Твиттер», чирикнул донос. Ваша Клавдия Кузьминична сейчас бы мастер-класс дала по этому предмету.
Катя видела – Гущин не желает оставлять последнее слово за Эсфирью.
– И на Пушкина доносы писали, полковник. И на Льва Толстого. И в императорскую канцелярию, и в корпус жандармов.
– Возвращение к славным традициям прошлого. Начали припадать к святым истокам. «Абырвалг», Эсфирь Яковлевна, «Москва-швея. В очередь, сукины дети, в очередь»!
– Может, и «Абырвалг», полковник, только силовые структуры этим всегда пользовались. Вот вас ведь тоже коробит, я вижу. Отвращение вызывает. А поступит донос – станете проверять, принимать меры.
– А стоит порой проверить – окончательно ли скурвился народ, или он снова болен. Замерить градус ненависти.
– Народ-то, может, и снова болен, полковник, только пытают-то и бьют заключенных в ярославской колонии – читайте газеты, новости смотрите. Беспредела-то тюремного уже и скрыть невозможно! И не вам, полковник, Клавдию обвинять, что она скурвилась. Она там, в «Крестах», такого насмотрелась в свои восемнадцать, чего вы в свои пятьдесят, к счастью, не видели.
Они уже почти кричали друг на друга.
По садовой дорожке шел молодой патрульный, привлеченный шумом.
– Я на террасе буду, – объявил он. – Вечер уже. Вы же здесь в доме ночевать останетесь. Позже смена приедет.
– Разбор литературного архива займет несколько дней, – Эсфирь сбавила тон. – Что бы там ни говорили – это национальное достояние. Завтра комиссия приедет из Литературного музея. Надо опись составить. Так что уж подежурьте, молодой человек, поохраняйте нас здесь.
Эсфирь демонстративно повернулась к Гущину спиной и засеменила к дому.
– Так ничего из дома не пропало, Эсфирь Яковлевна? – окликнул он ее. – Все на месте?
– Я уже сказала – да. – Она удалялась не оборачиваясь.
– А пистолет?
Катя вздрогнула. О чем он?
Эсфирь остановилась, медленно обернулась. В темноте, окутавшей сад, Катя не видела выражения ее лица.
– Какой пистолет, полковник?
– Любопытную байку я в интернете прочел про Первомайскую среди прочих. В пятьдесят третьем году в период нашей краткой дружбы с Албанией Первомайская вместе с делегацией правительства и Союза писателей приехала в Тирану к Первому секретарю ЦК Энверу Ходже. Там все были старые хмыри и мымры, а она молодая – чернобровая, бойкая. И Ходжа ее среди всей делегации особенно отличал. Пишут, что он был большой поборник борьбы за женскую эмансипацию и противник вековой отсталости в области женских прав. А она известная детская писательница, лауреат премий. Он видел в ней некий пример того, чего может добиться освобожденная от средневековых предрассудков женщина. В интернете написано – он был также большой ценитель хорошего оружия. И он подарил Клавдии пистолет, отделанный серебром на рукоятке, с чеканкой тонкой работы. Этакий почти царский презент от албанского вождя народов. Так как, Эсфирь Яковлевна? Подарок Энвера на месте?
– Нет, то есть…
– А, судя по вашему голосу, это не просто байка. Что же, он пропал из дома?
– Вы неправильно поняли.
– Так он в доме или его там нет?
– Пистолет был в доме, но его давно уже нет.
– Вы подтверждаете тот факт, что у Клавдии Первомайской имелось подарочное оружие?
– Да, да, это все правда. Ходжа подарил ей. Она показывала мне. Хвалилась.
– А что это был за пистолет? Какая марка?
– Я понятия не имею. Я в оружии не разбираюсь. Он был такой черный, вороненый. И да – серебром отделан, очень красивая работа. В специальном футляре – внутри алый бархат. Клавдия хранила его в письменном столе, в запертом ящике.