Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 785)

– На что вы все жили последние годы в «Светлом пути»? – спросил Гущин. – Где деньги брали?

– Ну, у меня пенсия, – Эсфирь курила. – У Клавдии тоже персональная пенсия была. Кое-что осталось от денег, что отец Анаис давал на ее обучение. Вика не все пропивала, там были щедрые дары. Потом они сдавали квартиру в высотке на Кудринской. Все деньги. И потом, конечно, «Зимовье зверей» гонорары Клавдии приносило постоянно.

– Пьеса для детей?

– Она до сих пор в репертуаре почти всех детских театров России – музыкальных, кукольных. Ее постоянно переиздают, потому что тиражи раскупаются. Чего нельзя сказать об остальных ее стихах. Фактически я у нее перестала работать официальным литсекретарем пятнадцать лет назад. Она уже ничего не писала, восемьдесят пять – это не возраст для творчества. Но Клавдия меня не оставляла без денег. Всегда что-то давала. Поддерживала меня. А я ей помогала – я же говорю, мы стали семьей.

– А стихи про «Маленького мальчика»? – спросил Гущин.

Катя взглянула на него. Ну, полковник дает…

– «Маленький мальчик пошел в огород, грядки копал там лопатой, как крот. Землю рыхлил, сорняки вырывал, бегал к колодцу – водой поливал, – декламировал Гущин. – Чтобы взошли и капуста, и лук, надо постигнуть сто разных наук…» Сейчас бы написала – «пялился долго он в свой ноутбук».

– Клавдия написала это в сорок восьмом году. Стихотворение сначала напечатали в «Пионерской правде». Это был манифест, чтобы дети помогали колхозному строю, а не росли трутнями.

– А я вот читал, что именно этот ее стишок породил в семидесятых волну пародий о «маленьком мальчике». Ну, типа «нашел пулемет, и больше в деревне никто не живет». Какие-то юные хиппи семидесятых, наглотавшиеся этой детской колхозной пропаганды со школьной скамьи, сели и сочинили. Да мы и сами, Эсфирь Яковлевна, в детстве-то… Сколько про этого «маленького мальчика» слыхали стишков-страшилок.

– «Сегодня дети – завтра народ», – усмехнулась Эсфирь. – Михалков покойный пустил бы слезу, глядя на вас, полковник. И это при том, что Дядя Степа таки милиционер. Ну, уж что выросло из вас – то выросло. Не Клавдии в том вина или заслуга.

– «Мимо идет пионерский отряд, Эсфирь Яковлевна, сорок веселых смышленых ребят. Мальчик кричит им – возьмите меня!» А мы переиначивали в пионерском лагере: «а пионеры – что за фигня?». Что за фигня, Эсфирь Яковлевна?

– Однако помните наизусть до сих пор, полковник. В сердце это уже, – Эсфирь Кленова все изучала его. – Только настоящие стихи запоминаются вот так – на всю жизнь.

– На всю жизнь запоминается – «повернулся, улыбнулся, засмеялся крокодил и злодея – Бармалея словно муху проглотил». Чуковский запоминается, Маршак. А ее стихи вызывали отторжение, насмешки.

При имени Чуковского Эсфирь отшвырнула окурок, обратила к ним лицо, словно ожидая дальнейших вопросов, но Гущин эту тему оставил.

– Значит, ее стихи не публиковались, а жили вы все на доходы от «Зимовья зверей» и какие-то другие поступления. И наследство Анаис и ее матери от папаши – узника Лазурного Берега не светило. То есть денежный вопрос, материальные причины убийства можно исключить?

– Это вам решать, полковник. Я бы исключила. Насчет ваших детских насмешек над ее творчеством скажу одно. «Зимовье» – это классика советской, да и русской детской литературы, как и «Теремок», и «Двенадцать месяцев», и «Муха-цокотуха». Пьеса пережила Клавдию и переживет нас всех. Она – классик. Какие бы у них ни были отношения тогда в Союзе писателей – она им ровня, потому что написала «Зимовье». Вы позволите мне уйти, полковник? Меня ноги не держат, надо прилечь. Я все же с похорон мальчика, которого учила читать – кстати, по стихам Клавдии, над которыми вы потешаетесь. Маленького мальчика, выросшего на наших глазах… А впереди еще одни похороны. Вы закончите их там всех бедных вскрывать к четвергу?

– Закончим. Судмедэкспертиза идет.

– Мне звонили из министерства культуры. Комитет по празднованию ее столетнего юбилея в Большом театре сам собой преобразовался в комитет похоронный. Они там все в растерянности, эти бедолаги. Уже новая свара закипела – можно ли Первомайскую с ее спорным прошлым хоронить на Наводевичьем, как последнего великого детского классика? И где проводить прощание? Она Дом литераторов ненавидела все последние годы. Ее там не любили, скажем так. А Союз писателей СССР – что есть сейчас эта богадельня? Предложили организовать прощание в Зале имени Чайковского. Насчет храма – отпевания интересовались, хоть какая-то помпа. А она атеистка была до самого конца. Так что и тут у минкульта облом. Скрепы опять не работают никак. Я их успокоила – у Клавдии мать похоронена на Донском кладбище. Она не в Ленинграде умерла, они тогда уже в Москву перебрались после войны. Клавдия жаждала, чтобы ее с Питером ничего больше не связывало. А Донской некрополь – это историческое место. И там все законные права на семейную могилу. Так что они все трое туда лягут, в монастырскую землю. В четверг проводим ее в последний путь. И девочек. Я уже сообщила журналистам, они мне звонили. А они мне – «а ее могила далеко от Солженицына и Любимова?»

Глава 11

Государственные похороны

Похороны Клавдии Кузьминичны Первомайской организовали по высшему разряду. Видимо, все же на ее юбилей выделили солидные средства из бюджета и сейчас часть их пошла на богатые венки, цветы и дорогие дубовые гробы.

Катя и полковник Гущин присутствовали. Гущину хотелось посмотреть, кто явится хоронить Первомайскую и ее близких. Дочь и внучка словно потерялись на фоне знаменитой бабки, хотя их гробы стояли рядом на возвышении. Однако гора венков с лентами – от министерства культуры, от Союза театральных деятелей, от правительства и кремлевской администрации – окружала лишь ее дубовый лакированный гроб.

А вот желающих проститься и проводить в последний путь классика детской литературы нашлось совсем немного.

Кате все это траурное действо в зале Чайковского показалось таким же призрачным, иррациональным, как полумертвый карнавал на Рублевке и ватная тишина «Светлого пути». Какой уж там концертный зал, от него отказались. Прощание проводили в фойе. Однако и тут собралась горстка людей. Несколько сотрудников издательства, печатавших книги Первомайской, две литературные дамы – коллеги Виктории по переводческому цеху, пожилая супружеская пара – соседи по высотке на Кудринской площади – дипломаты в прошлом. И все. Ни одного писателя, никого из старых друзей – Первомайская пережила всех своих сверстников. Но и ни одного врага-злопыхателя, хейтера, оставляющего злые комментарии в сети. Те тоже проигнорировали похороны. Две съемочные группы центральных телевизионных каналов, снимающих похороны для выпуска новостей. Никаких подруг или друзей Виктории – что было, в общем-то, странно. И никого из друзей Анаис.

У гроба стояли Эсфирь Кленова и сиделка Айгуль – обе в глубоком трауре. Домработница Светлана Титова на похороны не пришла.

На этом фоне чиновник из министерства культуры косноязычно говорил что-то о «светлом пути, пройденном Первомайской», о том, что на ее книгах выросли целые поколения детей. О том, что она до конца осталась хранителем традиций, восходящих к Корнею Чуковскому… В этом месте коллега оратора – тоже чиновник, видимо, лучше знакомый с ситуацией, – что-то шепнул ему на ухо. И оратор поперхнулся на середине фразы.

С другой стороны – катафалк-лимузин сиял, как черное солнце. На него тоже не пожалели бюджетных денег.

До Донского кладбища добрались не все из присутствовавших. Старики-соседи не поехали, переводчики-коллеги Виктории тоже.

Катя шла по этому старому дворянскому кладбищу Москвы, превращенному в монастырский некрополь. Государственные похороны по высшем разряду были пышными, но скудными на чисто человеческие чувства: слезы, печаль… Жизнь длиной в сто лет. Слава, скандалы, восторг, вражда… И что в итоге?

Тень старухи словно накрыла собой и дочь, и внучку Анаис. И они тоже уходят вот так – как в пустыне.

Никому не жаль. Лишь старый литсекретарь оплакивает их безвременный уход.

И в этот момент Катя увидела Германа Лебедева. В черном костюме с белым букетом роз он шел туда, в глубь кладбища, к монастырской стене, где был сдвинут семейный памятник на могиле матери Клавдии Первомайской и где сейчас похоронная команда устанавливала специальный механизм, опускающий гробы в могилу.

Приехал… Черный Лебедь… приехал к Анаис…

Катино внимание отвлек еще один незнакомец. Парень чуть за тридцать – золотоволосый блондин, изящный, стройный, невысокий, чем-то похожий на танцора или учителя танцев – в рваных модных джинсах и черной толстовке с капюшоном. Он шел по аллее стремительной скользящей походкой. Обогнал Германа Лебедева. Они не обратили друг на друга внимания. Не знакомы.

А вот Катя глаз не могла оторвать от блондина. Золотой мальчик… что там говорила барменша-бандерша про парня Виктории, спасенного ею от хулиганов? Егор… золотой мальчик…

Катя прибавила шагу следом за ним. Когда она дошла до монастырской стены, где располагался участок Первомайской, блондин уже стоял рядом с могилой. Только сейчас Катя заметила в его руках скромный букет. Но это были две орхидеи. Очень стильно… в духе хипстеров с Петровки и Дмитровки. Катя увидела, как Эсфирь Кленова повернулась к блондину, скользнула по нему взглядом и потом вежливо кивнула. А он кивнул ей. Знакомы. Итак, литсекретарь знала про молодого бойфренда Виктории. И не удивлена его появлением на похоронах. А хостес из бара плела, что он чуть ли не из подполья вылез. Взгляд Эсфири обратился к подошедшему Герману Лебедеву. Его она разглядывала дольше. А вот он старухе не знаком. Судя по выражению ее лица, она раздумывает – а кто это такой?