Светлана (Лана) Макаренко-Астрикова – Марина Цветаева. Нетленный дух. Корсиканский жасмин. Легенды. Факты. Документы (страница 9)
В одной из дневниковых записей Марины, обращенных к Константину Родзевичу, после очередной встречи с любимым, который не принимал и не понимал ее творчества, (что само по себе удивительно для истинного чувства, и настораживает сразу!! – автор.) появляется характерная, обреченная строка: «
Цветаева всегда очень точна в употреблении слов.
Как и в своем браке. Очаровав ее поначалу страстною нежностью, чувственностью, показавшимся, быть может, ей признанием в ней вечно упрятанной вглубь, скрытой, но тем не менее, потрясающе пленительной женственности, – качестве, что было ей присуще в полной мире, – (тому огромное количество свидетельств современников даже в последние труднейшие ее годы!), Родзевич вскоре эту самую женственность, раскрывшуюся перед ним подлинность, суть, потребность души Марины, изо всех сил стремившейся к нему, – своею, казалось бы, обыкновенною «просьбою о доме» легкомысленно, мимоходом, не думая, просто – стер.. Он так и не дал ей быть пленительно, если так можно сказать, «сильно – слабой». Не позволил стать ее истинной Сутью. Просто Женщиной до конца. А это было то, чего ей всегда не хватало.
Родзевич предпочел быть слабым сам. Выбрал ту роль, от которой Марина за всю свою жизнь уже немного устала. Ей вполне хватало одного такого «слабого» рядом – непрактичного, болезненного, романтичного, привязчивого, безумно ревнивого Сергея Эфрона, с вечными его прожектами изучать теорию кино, создавать собственный журнал, играть в театре студии. Она любила его без меры и прощала ему все слабости, но.. быть может, копилось в уголках души недоумение, боль, усталость, разочарование.. Копилось и прорвалось.. В финале романа с К. Родзевичем, а позднее, и в расколе семьи в тридцатые годы? Но так думаем мы.. Так, возможно, думала и ощущала
«Дом на песке». (Продолжение.) Страдания стареющего версальца. Письма Сергея Эфрона
А вот что писал обо всем этом «романтический эготист"* (* Старинное слово, обозначающее крайнюю степень эгоизма, впервые было употреблено Ф. Стендалем – автор), «страдающий версалец,» третья сторона трагического и яркого «пражского костра чувств» – Сергей Эфрон:
«… И моя любовь и полная беспомощность, слепость Марины, жалость к ней, чувство безнадежного тупика, в который она себя загнала, моя неспособность ей помочь решительно и резко. – все это ведет к стоянию на мертвой точке».. Но чем же можно было разрешить это «стояние» читатель? Разрушением семьи? Странный взгляд со стороны. Нет, не было у Сергея Яковлевича той леденящей орлиной глубины взора внутрь себя и внутрь людей, которыми так отличались Марина, а потом – Аля.
На что мог подтолкнуть супругу – поэта, человека» без брони» (* Собственные слова М. Цветаевой о себе) ее безмерно страдающий от уколов ревности муж, прочти она когда – нибудь такие вот строки о себе: «Марина – человек страстей.. Отдаваться с головой своему урагану для нее стало необходимостью… Почти всегда все строится на самообмане. Человек выдумывается и ураган начинается… Что – не важно, важно – как.. Не сущность, не источник, а ритм, бешеный ритм. Сегодня отчаяние, завтра – восторг, любовь, отдавание себя с головой, а через день снова – отчаяние.. И все это при зорком, холодном (пожалуй, вольтеровски циничном, уме). Все заносится в книгу (* то есть – черновые тетради, записи – автор). Все спокойно, математически отливается в формулу. Громадная печь для разогревания, которой нужны дрова, дрова и дрова.. Ненужная зола выбрасывается, а качество дров – не столь важно… Тяга пока хорошая – все обращается в пламя. " * (* С. Я. Эфрон – М. А. Волошину – декабрь 1923 – январь 1924 года. Датировка уточнена. Цитируется по книге А. Труайя. «Марина Цветаева». 234 – 236. Личное собрание автора) Остается только гадать.
Марина Цветаева. Рисунок К. Б. Родзевича.
Да, у Цветаевой все неизменно обращалось в пламя Творчества. В несгораемое пламя Души. Писались поэмы, строфы стихов, заполнялись отчаянием и холодом человеческого анализа «Сводные тетради». Но Сергей Яковлевич вряд ли в них заглядывал. Он все – таки считал себя порядочным человеком. И продолжал далее в письме к Максу Волошину, трагично и беспощадно: " Марина рвется к смерти. Земля давно ушла у нее из под ног. На мое предложение разъехаться, две недели она была в безумии. Рвалась от одного к другому, не спала ночей, похудела, впервые я видел ее в таком отчаянии. И,. наконец, объявила мне, что уйти от меня не может, ибо сознание, что я где – то нахожусь в одиночестве, не даст ей минуты не только счастья, но и просто покоя. (Увы – я знал, что это – так и будет!) Быть твердым я здесь не мог, ибо Марина попадала к человеку, которому я верил…» (Там же, стр.236.) Какая странная фраза! И как ожог, моя догадка изнутри, из души: если Эфрон уже тогда был завербован К. Родзевичем в ряды» борцов за идею», – во всяком случае, попытки такие предпринимались не единожды! – не был ли тогда же готов – внутренне, сутью своею, этот, всегда мучительно сомневающийся, «вечный паж» отдать свою босоногую Королеву в запачканном сажею платье, для приручения и покорения – другому? Товарищу, соратнику по взглядам. Даже и внешностью похожему – на него. Замечу, что и тогда, и позже, некоторые современники называли Эфрона «страшным человеком» – именно из – за проглядывающей повсюду из мягкой обворожительной оболочки «рыцаря – версальца» личины расчетливого и холодного эгоиста, человека, способного совершить непредставимое, невозможное. Все вплоть до убийства, «и при этом, зажмурив глаза, как тоскующий Пьеро, красиво уронить розу в песок..» (* Анна Саакянц. Жизнь Марины Цветаевой. «Бессмертная птица Феникс». )
Своим страшным, убийственным для нее самой «взглядом Сивиллы», который порою выжигал до дна, как ствол дерева, все струны Души, самые нежные и тонкие, Марина видела суть своего любимого едва ли не яснее других… И мучительно продолжала оставаться рядом. Согласитесь, была причина «земле уйти из под ног, душе рухнуть вниз». Более, чем была..
И еще, не потому ли падало все в этом чувстве, как с обрыва, что Марина слишком мучительно и горестно думала тотчас же, паралелльно, и о том, будет ли в этом самом – предполагаемом, новом, возможном, «выпрошенном» Родзевичем, и таком – непрочном, никак ни защищенном мужскою силою Духа доме, «доме на песке», – место для ее любимой дочери? Расстаться с нею она не мыслила. Но Родзевич к Але был совершенно равнодушен, более того – чуждался ее, даже и с некоторою долей недоумения: что нужно от него этой большой девочке с косою до талии и ясными глазами, смотрящими словно вглубь души?! Ему было неприятно от взгляда Али при их редких встречах. Он всячески избегал их. Марина не могла не заметить этого. И сама сделала выбор. Тяжелый и горький для себя. Навсегда. Это произошло 12 декабря 1923 года, в среду.. В дневнике Марины после этой даты стоят слова: " …конец моей жизни. Хочу умереть в Праге, чтобы меня сожгли».
Расставшись с К. Родзевичам она пришла к вершинам своего творчества: драме «Тезей» и двум поэмам..«Конца» и «Горы» Вот и все, что осталось от Любви… «Все – осталось», – как всегда любила говорить она сама, выделяя в чем – либо главное..
Изложенное сейчас на этих страницах – всего лишь догадка, не более, кто то может строго назвать ее «авторским домыслом, нелепым и слабым». Пусть так. Не спорю.
Но в итоге все сложилось так, как сложилось. Марина навсегда осталась рядом с близкими ее и самым отрадным воспоминанием Али долгие годы были картины тихого осеннего или зимнего вечера, когда она, вместе с матерью, сидела у стола за шитьем в уютной маленькой комнатке с зелеными шторами и слушала чтение отцом вслух романов Диккенса, Толстого, прозы Пушкина. Это было для Алечки тихим праздником души: видеть родителей вместе, слушать их разговоры, пить с ними чай, раскрашивать картинки в альбоме, повторять с отцом немецкий урок, а с Мариной – французские глаголы, вслух учить смешно – непонятные чешские слова. Алю, кстати, вскоре забрали из гимназии, не было денег платить за обучение, а отцу еще нужно было закончить курс и продолжить занятия при кафедре для филологической диссертации. Выбрали из двух зол меньшее. Девочка особо не страдала, с Мариной ей было гораздо интереснее, она знала слишком многое, больше, чем в гимназии, и к тому же пришлось переехать из Праги в пригород – деревню Вшеноры, где родители нашли более дешевое жилье. Окна старого домика из трех комнат и террасы выходили прямо в лес. Але там нравилось: был изумительный воздух, пение птиц по утрам, журчание ручьев, долгие прогулки с Мариной по горным тропкам. Марина много писала в то время. Читала Але завораживающие строчки из «Поэмы Горы» и трагедии «Тезей». И горько подводила итог своей жизни.