Светлана (Лана) Макаренко-Астрикова – Марина Цветаева. Нетленный дух. Корсиканский жасмин. Легенды. Факты. Документы (страница 2)

Странно? Да. Немного нелепо. Пожалуй. Но иначе… Иного мировосприятия, мироощущения и быть не могло у юноши, пережившего в раннем возрасте подряд сразу несколько трагедий: внезапную смерть отца, отчаяние матери, перешедшее в постоянную глухую, страшную своею обыденностью и постоянством меланхолическую черноту тоски, наполнявшую собою весь дом; совершенно непонятную, какую то нелепо – шутовскую, а оттого – не менее ужасающую – смерть брата Кости, который удушил себя, играя, то ли галстучком, то ли – шелковым шнурком… Костя Эфрон так протестовал против мрака и тоски в доме и так, – не осознав – ушел во мрак? Никто не мог догадаться ни тогда, ни сейчас. Никто не мог до конца понять смысла трагедии. Все были лишь ошеломлены и подавлены. Но трагедия эта, невозможно – нелепая, через несколько часов еще усугубилась и стала почти что – древнегреческой. (*Или, точнее, – почти что – фарсом. На взгляд автора.)

В тот же день, точно так же, повесившись, на шнурке, ушла из жизни мать, Елизавета Петровна, не желая расстаться с тенью любимого Котика, и как – то, «по случайности», что ли, моментально» забыв» о других своих детях: Вере, Лиле, Пете, и болезненно – впечатлительном Сереженьке, младшем, которому бывало и на полчаса оставаться в доме одному было страшно: начинались странные головокружения и видения – галлюцинации, которые он все пытался записывать в дневнике. Кто знает, может быть, юная Марина – невеста, читала эти строки – странные обжигающие, нервные, перечеркнутые, обрывистые, записанные будто бы на грани отчаяния: " Говорят, дневники пишут только одинокие люди.. Я не знаю, о чем буду писать и не знаю, почему хочется. Если записывать то, о чем ни с кем ни говорю, как – то жутко. Жутко высказать даже на бумаге несказанное. Я чувствую себя одиноким, несмотря на окружающую меня любовь. Одинок я, мои самые сокровенные мысли, мое понимание жизни и людей… Как странно, что мы себя не можем представить вне нас»…

И в другом месте, в письме к сестре Вере, из Коктебеля, чуть позднее, 23 июля 1911 года:

«Все люди одинаково одиноки и одинаково неодиноки – бывают часы одиночества, но также бывают и часы неодиночества. И в часы одиночества человек часто забывает, что временами и самый одинокий – неодинок…»

Да, он уже был неодинок. И с удивлением смотрел на находящееся рядом большеглазое, полноватое немного существо с прическою пажа и румянцем во всю щеку, с очками на носу.. Тогда, совсем недолго, Марина их носила. Когда же она снимала пенсне, ее глаза становились беспомощными и в них словно плескалась зеленоватая, сине – серая, морская бездна. Он пытался постичь Марину, юноша -философ и резонер, нервный, всегда верящий в нечто чудесное, странное, волшебное. Свою повесть о Любимой, первый литературный опыт, часть мемуаров о недавно лишь промелькнувшем детстве, он так и назвал: «Волшебница». Вот строки из этой повести.

Те самые, где предугадана Марина Цветаева. Весь жар ее Души, вся необычность ее, вся та Голгофа, что предначертана и Поэту, и близким, его любящим и идущим рука об руку с ним..

«Большая девочка в синей матроске иногда кажется детям, окружающим ее «сумасшедшей», но как странно притягательно и ярко то, что она говорит о себе, окружающих, и вообще, о жизни: " Главное, что я ценю в себе, пожалуй, можно назвать воображением…

Мне многого не дано: я не умею доказывать, не умею жить «практически,» но воображение никогда мне не изменяло и не изменит.. Жизнь так скучна, что все время нужно представлять себе разные вещи. Впрочем, – воображение – тоже жизнь… Где граница? Что такое действительность? Принято этим именем называть все, лишенное крыльев… Но разве Шенбрунн не – действительность? Камерата, герцог Рейхштадский?! Ведь все это было… Господи, господи!»…

Марина Цветаева и Сергей Эфрон, Коктебель. Терраса дома Волошина.

Камерата – Камертон. «Строфы и жизнь в стеклах» Волшебного фонаря»

Этой вот «Камератой», этой волшебной пеленой, этим неистовым пылом воображения, его горячностью, живостью она наделит, заразит и детей своих будущих. А пока лишь пленяет им своего мальчика – пажа с сердоликовым, розовым, «изнутри освещенным камнем,» на ладони. И он тоже, каким то мгновенным прозрением сердца, хотя, может, и не таким глубоким, понимает, что Марина, Мара – иная. И что жизнь с нею будет, ох, какой трудной, тернистой, похожей на подъем в гору.. Осилит ли он его? Этого Сергей Эфрон еще не знал точно. В основание камня новой Семьи тогда, на коктебельском побережье, в сухости крымского воздуха тогда только закладывались первые трещины, прожилки, крапинки, едва заметные, характерные углубления, ямки, которые с течением времени приобретут все более острые грани, все меньше будут поддаваться сглаживанию, наложат свой отпечаток на детей, появившихся у них с Сергеем Эфроном и, прежде всего, на Алю.. Но мы отвлеклись, читатель. Вернемся назад. То есть – вперед… Ибо прошлое пока еще – настоящее и немного, волшебно, – будущее…

В эти же последние недели января 1912 года, вскоре после венчания, произошло еще несколько радостных событий: Марина Цветаева получила тогда первую и единственную в своей жизни литературную премию – «Пушкинскую», за стихотворение «В раю».

А в задуманном ею совместно с мужем, но так полностью и не осуществившемся издательстве «Оле – Лукойе» вышла вторая книга ее стихов: «Волшебный фонарь». Книгу весьма прохладно встретили критики, считая, что автор лишь «перепевает стихи из первого сборника», но Марину тогда прохлада восприятия публикою ее строк никак не задела. Она была счастлива. Недолго – недели три – путешествовала с мужем по Италии и Франции. Покупала новый дом на Большой Полянке – первое семейное гнездо, обставляла его с тщанием и любовью: люстра из горного хрусталя на потолке гостиной, кресла красного дерева, секретер с любимыми книгами в два ряда.

И еще Марина тихо наколдовывала внутри себя отчаянно желанную дочь: " маленькую, хрупкую и черноволосую, – как ей мечталось, – «с огромными Сережиными глазами и пышными косами!» Все и вышло так, как гадала изумрудноглазая, своевольная, поэтическая волшебница, только волосы Али всю жизнь оставались светло – русыми. И рано поседели.

Аля. Первосоние – досимилетье «красавицы со звезды»

Словно зная заранее, как мучителен будет дальнейший путь выросшей светловолосой «красавицы со Звезды» – Алечки Эфрон – небеса подарили ей удивительное детство, чарующее, первое ее «до —семилетье»! Все вокруг нее тогда было похоже на сказку: детская – большая, светлая комната в сорок метров, куклы, в четверть ее, годовалой Алечки, роста, мягкая, серебристо – серая волчья шкура, брошенная на пол около белой ажурной кроватки, (такая же была и в комнате самой Марины) замысловатые тени на стене от листьев раскидистой пальмы в кадке, теплый круг абажура ночной лампы на резном столике в середине комнаты. «Сказки Шарля Перро и «Священная история» с иллюстрациями Гюстава Доре на полке – книги еще ее бабушки, виртуозной пианистки Марии Мейн …..

Даже крестины девочки, состоявшиеся 20 декабря 1912, года были в чем то – удивительны, единственны в своем роде!

Крестной матерью маленькой Ариадны Эфрон стала Елена Оттобальдовна Волошина, женщина с невиданной для того времени короткой, мужскою стрижкой волос, отличавшаяся к тому же еще и совершенно необычной самостоятельностью, невиданною резкостью сильного характера, и ношением такой весьма своеобразной одежды – татарских кафтанов собственного шитья, украшенных бисером и непременных шароваров, – что изумленный священник сперва всерьез принял ее за мужчину, и не хотел допускать к обряду!

Профессору Ивану Владимировичу Цветаеву, почтенному директору Музея Изящных Искусств, пришедшему на крестины первой своей внучки в полном парадном (генеральском) мундире, пришлось проявить немалую выдержку и такт, чтобы как то сгладить возникший холодок недоразумения между чудаковатой крестной и строгим священнослужителем.

Аля с самого раннего детства была отчаянно влюблена в родителей, и даже крохою понимала, что они, каждый по своему, – удивительны! Папа Сережа умел рассказывать сказки и превращаться во льва – лицо на глазах свирепело и покрывалось морщинами – складками. Марина любовно так и называла его «Лев», " Леве»… Отца Аля немножко боялась, при звуке его шагов мгновенно стихали ее капризы и сонный плач.

А Марина. Марина вообще была центром детской Вселенной Али. Наказывала она ее редко. Разве что – за разорванную нечаянно книгу, да за мокрые штаны на прогулке. Но и не баловала. Самым приятным «баловством» для большеглазой, неуклюжей немного девочки – Аля начала ходить очень рано, но весьма неуверенно, широко расставляя ножки и отчаянно боясь высокой домашней лестницы, – было приглашение» погостить» у Марины в комнате, где на столе было столько замечательных и таинственных вещей: перья и карандаши, пюпитр для писем в форме ладоней, замысловатая статуэтка девы Марии, с дверцами, полая внутри, чернильница с портретом красивого молодого человека с золотыми шишечками – погонами на плечах. Марина называла его ласково и странно: «Тучков – четвертый» – будто знала его давным – давно и он был ее близким другом..