Стивен Кинг – Чужак (страница 98)

– Мы пришли сюда не для того, чтобы отвечать на твои вопросы, – сказала Холли. В одной руке она держала фонарик, другую спрятала в карман пиджака. Фонарик был выключен; единственный свет шел от торшера. – Мы пришли тебя убить.

– Даже не представляю, как вы собираетесь это сделать… Холли. Будь мы только вдвоем с твоим другом, он, возможно, рискнул бы и выстрелил. Но почему-то мне кажется, что ему не захочется рисковать и твоей жизнью тоже. А если кто-то из вас попытается драться со мной врукопашную, вам меня не одолеть даже вдвоем. Я для вас слишком сильный. И как мы уже выяснили, ядовитый. Да, даже в нынешнем ослабленном состоянии.

– Сейчас мы в тупике, – сказал Ральф, – но это ненадолго. Хоскинс ранил лейтенанта Юнела Сабло из полиции штата. Ранил, но не убил. Юн уже вызвал подкрепление.

– Неплохая попытка, но мимо, – сообщил чужак. – Мобильной связи здесь нет на шесть миль к востоку и на двенадцать к западу. Думаешь, я не проверил?

Ральф на это надеялся, хотя и не слишком рассчитывал. Но у него в рукаве был еще один козырь.

– Хоскинс взорвал машину, на которой мы сюда приехали. Она горит, идет дым. Много дыма.

Он впервые заметил, как на лице чужака промелькнула тревога.

– Это меняет дело. Мне придется бежать. В моем нынешнем состоянии это будет непросто и очень болезненно. Если ты пытался меня разозлить, детектив, у тебя получилось…

– Ты спрашивал, не встречала ли я кого-то вроде тебя, – перебила его Холли. – Нет, точно такого же не встречала… но Ральф точно встречал. Да, ты умеешь менять обличье и крадешь память людей, и из глаз у тебя бьют лучи, но по сути ты – самый обыкновенный сексуальный садист и педофил.

Чужак дернулся, как от удара. Похоже, он даже забыл о горящей машине, посылающей дымовые сигналы в небо.

– Это смешно, оскорбительно и неверно. Чтобы жить, надо питаться. У меня своя пища, у вас – своя. Вы, люди, спокойно едите мясо коров и свиней, специально разводите их на убой. А для меня люди – те же коровы и свиньи.

– Врешь. – Холли сделала шаг вперед. Ральф попытался ее удержать, но она стряхнула с плеча его руку. На ее бледных щеках расцвели два лихорадочных красных пятна. – Твоя способность менять обличье, способность казаться не тем, кто ты есть – не тем, что ты есть, – гарантирует доверие окружающих. Ты мог бы выбрать любого из друзей мистера Мейтленда. Ты мог бы выбрать его жену. Но ты выбрал ребенка. Ты всегда выбираешь детей.

– У них самое нежное мясо! Ты ни разу не ела телятину? Или телячью печень?

– Ты не просто их ешь, ты поливаешь их спермой. – Холли с отвращением скривила губы. – Ты кончаешь прямо на них. – Она издала такой звук, словно ее сейчас вырвет.

– Чтобы оставить ДНК! – крикнул чужак.

– Можно было бы оставить ее как-нибудь по-другому! – крикнула Холли в ответ, и со сводчатого потолка гулкой пещеры сорвался еще один кусок сталактита. – Однако ты не суешь в них свою штуку. Не потому ли, что ты импотент? – Она подняла указательный палец и согнула его крючком. – Да? Я права? Я права?

– Замолчи!

– Ты выбираешь детей, потому что ты педофил, который даже не может орудовать собственным членом, и поэтому тебе приходится прибегать к…

Чужак бросился к ней. Его лицо исказилось от ненависти, и теперь в этом лице не осталось ничего от Клода Болтона или Терри Мейтленда; это было его собственное лицо, такое же черное, страшное и беспощадное, как те каменные глубины, где нашли свою смерть близнецы Джеймисоны. Ральф поднял пистолет, но Холли встала на линию огня, прежде чем он успел сделать выстрел.

– Не стреляй, Ральф, не стреляй!

Еще один кусок сталактита – и довольно большой – обрушился на раскладушку и холодильник чужака. Каменные осколки разлетелись по гладкому полу, искрясь вкраплениями минералов.

Холли достала что-то из оттопыренного бокового кармана пиджака. Длинную белую кишку, как будто набитую чем-то тяжелым. Одновременно Холли включила фонарик и направила ультрафиолетовый луч в лицо чужака. Он поморщился, рявкнул и отвернулся, продолжая тянуть к Холли руки с татуировками Клода Болтона. Она замахнулась белой кишкой и со всей силы ударила. Удар пришелся прямо в висок.

То, что Ральф увидел потом, наверняка будет сниться ему в кошмарах еще много лет. Левая часть головы чужака провалилась внутрь, будто была полой и слепленной из папье-маше. Карий глаз чуть не вылетел из глазницы. Чужак упал на колени, и его лицо потекло, словно сделавшись жидким. За считаные секунды по нему пронеслось около сотни стремительно сменявших друг друга черт: низкие лбы и высокие лбы; кустистые темные брови и тонкие, едва различимые светлые; глубоко посаженные глаза и глаза навыкате; тонкие и широкие губы. Зубы выпячивались и уходили обратно; подбородки выпирали и сглаживались. Но последнее из этих лиц – то, которое удержалось дольше всех, почти наверняка настоящее лицо чужака – оказалось совершенно непримечательным. Такие лица мы видим в толпе ежедневно, скользим по ним взглядом и мгновенно забываем.

Холли ударила еще раз, теперь – по скуле, превратив это невыразительное лицо в жутковатый скомканный полумесяц, напоминавший картинку для детской книжки, нарисованную сумасшедшим художником.

В итоге он просто никто, подумал Ральф. Никто и ничто. Тварь, принимавшая облик Клода, и Терри, и Хита Холмса… полный ноль. Пустота. Только фальшивые фасады. Только сценические костюмы.

Из пробитого черепа чужака, из ноздрей, из смятой дыры на том месте, где раньше был рот, полезли какие-то красноватые черви. Они хлынули на каменный пол пещеры сплошным корчащимся потоком. Тело Клода Болтона сперва задрожало, забилось в судорогах, а потом начало сморщиваться и ссыхаться.

Холли уронила фонарик и подняла повыше свое оружие (теперь Ральф увидел, что это носок, длинный белый мужской носок), держа его двумя руками. Третий, и последний, удар обрушился на голову чужака, прямо ему на макушку. Его лицо раскололось посередине, как гнилая тыква. В открывшейся полости черепа не было мозга: там копошились все те же красные черви, напомнившие Ральфу о личинках внутри совершенно нормальной с виду канталупы. Черви, которые уже вышли наружу, теперь ползли к ногам Холли, извиваясь на гладком полу.

Она попятилась, наткнулась на Ральфа, и у нее подкосились ноги. Он подхватил ее, не давая упасть. Ее лицо было белым как мел. По щекам текли слезы.

– Брось носок, – шепнул Ральф ей на ухо.

Она уставилась на него совершенно ошалелыми глазами.

– На нем эти красные твари.

Она даже не шелохнулась, а только растерянно заморгала, явно не понимая, чего от нее хотят. Ральф попытался отобрать у нее носок. Но она вцепилась в него мертвой хваткой и не отпускала. Он принялся разгибать ее сжатые пальцы, надеясь, что ему не придется их ломать. Но если будет нужно, он их сломает. Потому что иначе никак. Потому что нельзя, чтобы до нее добрались эти жуткие твари, чье прикосновение будет похуже ожога ядовитым плющом. А если они проникнут к ней внутрь…

Холли как будто пришла в себя – пусть и не до конца – и разжала руку. Носок ударился о каменный пол с глухим металлическим лязгом. Ральф попятился от червей, расползавшихся по пещере в слепых поисках нового пристанища (хотя, может быть, не таких уж и слепых; основная их масса двигалась прямиком к ним двоим), и ускорил шаг, увлекая за собой Холли. Он крепко держал ее за руку, все еще скрюченную. Холли взглянула себе под ноги, увидела, что происходит, и резко вдохнула.

– Не кричи, – сказал Ральф. – Лучше не рисковать, чтобы еще что-нибудь не упало. Поднимайся.

Он начал затаскивать Холли на лестницу. Через несколько ступеней она пошла сама, но им пришлось подниматься спиной вперед, чтобы следить за червями, которые все еще сыпались из проломленной головы чужака и из его смятого рта.

– Погоди, – прошептала Холли. – Посмотри на них. Они просто кружат на месте. Они не могут забраться на лестницу. И по-моему, они умирают.

Холли была права. Черви сделались вялыми, их движения замедлились, а огромная красная куча рядом с телом чужака не шевелилась совсем. Зато само тело еще шевелилось; в нем что-то дергалось. Какая-то сила, упорно цеплявшаяся за жизнь. Существо в облике Клода Болтона билось в конвульсиях, судорожно размахивая руками. Буквально у них на глазах его шея укоротилась. Голова – то, что осталось от головы, – съежилась и втянулась в ворот рубашки. Черные волосы Клода Болтона еще секунду торчали вверх, потом исчезли.

– Что происходит? – прошептала Холли. – Что это за твари?

– Не знаю и знать не хочу, – ответил Ральф. – Знаю только одно: теперь тебе никогда не придется платить за выпивку. По крайней мере когда я рядом.

– Я почти не пью, – сказала она. – Я принимаю лекарства, которые не сочетаются с алкоголем. Кажется, я уже говорила…

Она резко перегнулась через перила, и ее вырвало. Ральф поддержал ее.

– Прошу прощения, – сказала она.

– Ничего страшного. Давай…

– …выбираться отсюда на хрен, – закончила за него Холли.

Солнечный свет никогда еще не был таким упоительным.

Они добрались до указателя с портретом вождя Ахиги, и только тогда Холли сказала, что у нее кружится голова и ей надо присесть. Ральф нашел плоский камень, где хватило бы места для них двоих, и сел рядом с Холли. Она посмотрела на распростертое на земле тело Джека Хоскинса, тихо шмыгнула носом и разрыдалась. Поначалу она еще пыталась сдерживать слезы, как будто кто-то сказал ей, что нельзя плакать в присутствии посторонних. Ральф приобнял ее за плечи, такие худенькие и хрупкие, что у него сжалось сердце. Она уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась по-настоящему. Он знал, что им нужно спешить. Нужно скорее вернуться к Юну, чья рана могла быть гораздо серьезнее, чем казалось на первый взгляд, – все-таки под обстрелом трудно с ходу поставить точный диагноз. Даже при самом лучшем раскладе у него сломан локоть и вывихнуто плечо. Но Ральф понимал, что надо дать Холли время прийти в себя. Она заслужила маленькую передышку. Она сделала то, чего не смог сделать он, здоровый мужик и полицейский детектив.