Станислав Войтицкий – Пассажир (страница 4)

Обидно за Наташку ужасно. И еще скучно.

Часы в прихожей на стенке стучат размеренно по башке: цок, цок. Каждую секунду красная стрелка дергается вперед, а потом раздражающе трясется, достигнув очередной рубеж. Выглядят часы отвратительно – на черно-бордовом желтые отметки часов и минут, без единой цифры. А, нет, приглядываюсь – есть римские цифры, только они изображены на грубых черных квадратных лепестках по краям этого убожества. Название «Янтарь», знак качества… Ну-ну.

Цок-цок. Пол-восьмого утра, еще целый день впереди. Кошмар.

Решаю проверить Наташкину комнату. Хоть узнаю, чем сестричка живет. Надо только аккуратно.

Захожу, оглядываюсь, собираю первые впечатления. Кровать аккуратно заправлена. Когда мы жили с мамой, она всегда заправляла. Сейчас, наверно, перестала, но перед гостем, видимо, неудобно. Чудная она – я не осужу, я не заправляю. Глупо это, как по мне.

У стены напротив кровати стоит старое советское трюмо с тремя зеркалами. Ну, это понятно, в каждой русской квартире такое есть. По крайней мере, в каких я был. Тут же кое-какая косметика – помада, лак для ногтей. Пудра какая-то или как там это называется. Интересно, перед кем она тут прихорашивается? Надо бы спросить. Может, жениха нашла, усмехаюсь про себя.

На стене висит постер Дитера Болена. Какая ж ты у меня самая обыкновенная… Мне кажется, сейчас уже такое не слушают. На комоде стоит магнитофон. Модель с возможностью записи, двухкассетник. На высокой полке для кассет – большое количество стандартных TDK-ашек на девяносто минут, заботливо перезаписанных с других, таких же безымянных.

Интересно, ведь где-то существуют оригинальные кассеты, с которых все эти песни переписывают? Мне иногда попадались. Перебираю Наташкино музыкальное богатсво, в каждой коробочке – вкладыш, подписанный ее аккуратным почерком. Что у нас тут? Печальная ситуация. «Армия любовников», «Абба», «Модерн токинг», «Союз – 95». Ну, союзовский сборник еще ничего – там «Агата» даже есть. Нормальной музыки нет – ни «Продиджи», ни «Оникса». В самом низу лежит кассета без записки. Может быть, пустая, но кто знает?

Заправляю в магнитофон, запускаю. Низкое шипение намекает на соответствующее качество записей. Слышу гитару, знакомые аккорды…

Батюшки, это ж Наташа поет. «Сколько я бродил, сколько колесил…».

А я и не знал, что она на гитаре умеет. И когда только научилась? Где аккорды подсмотрела? Слушаю внимательно. С ее голосом плаксивая гопническая баллада слушается как-то глубже. Поет Наташа со странной хрипотцой, чуть надрывается. Одно слово, цыганка. Ее это…

– Я сошью себе рубаху

Из кленового листа…

Почему «из кленового листа», Наташа? Вроде бы в песне было «из крапивного»? Хотя, из кленового как-то логичнее. Рубашка из крапивного листа точно не поможет избавиться от зуда.

На кассете еще несколько песен. Очень интересный выбор – после петлюровского хита Наташа поет «безымянную реку» наутилусов.

Затем сестра обращается ко мне, и я здорово пугаюсь, но быстро соображаю, что запись предназначена кому-то еще:

– Знаешь, я все время опасалась к тебе подойти. Ты таким был хмурым, особенно последний год. Я, конечно, понимаю, почему… Знаю, каково это – терять, кого любишь. И понимаю, что не до меня сейчас. Просто решила записать тебе пару песен, чтобы поддержать. Не обижайся, что кассету подбросила тайком. Мне трудно по-другому. Знаю, что у тебя уже есть хорошая подруга. Но если ты все же чувствуешь себя одиноко – на самом деле ты не один. Не принимай следующую песню как-то особенно на свой счет, она просто мне нравится, потому что грустная. Но жизнь не обязана быть такой грустной.

Я едва не смеюсь в голос. Ох, и дурочка! До чего же она чудная и наивная! Неудивительно, что эта запись так и осталась на полке, небось, сама понимает, как все это глупо звучит.

В заключение сестра тихо перебирает струны и поет «как жаль, что нам не быть вдвоем».

Жаль? Ну не знаю, мне вот совсем не жаль. Мне смешно. Оказывается, Наташка-то в школе сохла по какому-то дураку. Интересно, одноклассник? Конечно, одноклассник, она кроме как в школу никогда и никуда не ходила толком. Перематываю назад и возвращаю кассету обратно.

Несмотря на желание посмеяться над прошедшей школьной горе-влюбленностью своей сестры, тактично решаю оставить ее в покое. Не хочу признаваться, что шарился по ее вещам.

Забываю про костыль, случайно наступаю на ногу без опоры. Больно. Зато вспоминаю, что надо обновить повязку и обработать рану. Достаю все необходимое, разматываю бинты. В конце он отклеивается, я стискиваю зубы. Осматриваю дырки на ноге, превращающиеся в грубые шрамы. В том месте, где повязка прижималась к ним, вижу на марле желтоватые пятна. На ощупь твердые, засохшие. Сержусь сам на себя, врач предупреждал о необходимости регулярной смены повязки, чтобы свежая марля позволяла уходить отделяемому.

Щедро лью перекись и плотно забинтовываю, запоминаю время. Главное – не допустить заражения.

Цок-цок-цок…

Возвращаюсь в комнату сестры, решаю порыться в комоде и столе. Вдруг, отыщется дневник, девочки любят его вести. Всегда интересно заглянуть в сокровенное другого человека. Дневника не находится, зато мне попадается ее выпускной альбом. Открываю, рассматриваю лица, читаю имена… Пытаюсь угадать, кто из них может быть ее тайным воздыхателем. Точнее, объектом воздыхания.

Накрывают воспоминания. Кое-какого имени здесь не хватает. Одна жгучая прелестница, познакомился на дискотеке, а потом узнал, что она из класса Наташкиного – мир тесен. Сейчас немного стыдно, что с малолеткой мутил, но тогда я и сам был не сильно старше – только после армии. Ох, и горяча девка была, без тормозов, быстро до койки добрались. Но и характер у нее был соответствующий. Бывают такие – вроде натуру сучью сразу видно, а удержаться все равно невозможно, так и тянет. Слишком уж красивая и умная, стерва. Требовательная, высокомерная. Впрочем, я ей быстро надоел… оно и к лучшему, учитывая, кто у нее батя оказался.

Закончила она плохо. Жаль… А в школе не стали альбом выпускного класса портить фотографией с черной ленточкой.

Урчанием о себе напоминает голодный желудок, возвращаю альбом на место. Опробуем Наташкин борщ… Открываю холодильник. Да уж, с едой негусто. Из мясного только шмат голого сала, без прослойки. Может, и правда курицу из морозилки пожарить? Решаю не портить продукт и попросить сестру приготовить вечером. Разогревая себе борща, нарезаю бутерброды с салом – закусить.

А вообще ничего она готовит. Я в этом плане неприхотливый – если хозяйка нормально делает борщ, значит, меня устраивает. Ухмыляюсь – что значит «устраивает», это моя сестричка, в конце концов, куда я от нее денусь?

Чай приходится пить голый – в доме ни конфет, ни шоколада, ни печенья. Ну и ничего страшного – я не барышня, чтобы сладеньким объедаться.

Поев, решаю устроить себе послеобеденный сон. Рановато, но, в конце концов, вчера не спал сутки, глаза так и тянут закрыться. Завожу будильник на электронных часах с яркими зелеными цифрами, укладываюсь на диван, закрываю глаза.

Цок-цок-цок…

Ах да, конечно. Встаю, закрываю дверь в зал. Вроде тихо… Но ощущение обманчивое. Заглушенный было звук часов начинает нарастать как по волшебству, не давая нормально уснуть. Вскоре он воспринимается как грохот.

ЦОК-ЦОК-ЦОК…

Матерюсь, встаю, иду в коридор и снимаю чертовы часики со стены, извлекаю из задницы проклятого аппарата здоровенную батарейку… И через минуту вставляю обратно. Уж лучше это проклятое «цок-цок-цок», чем тишина.

Странное ощущение. Когда часы умолкли, я внезапно познал настоящую, мертвую тишину. В любом, самом темном лесу что-то шуршит, дует ветер, скрипят деревья. Город может замолкать – по ночам, в тихих окраинных районах. Но здесь, при сером дневном свете эта тишина кажется мне оглушительной посреди пустой квартиры пустого подъезда… дома тоже пустого, скорее всего.

Все, теперь я не могу от нее никак отделаться, и звук часов не помогает. Иду на кухню и снова втыкаю проводное радио в розетку. Теперь новости не вызывают у меня отвращения. Приехали, докатился.

Но его бубнеж оказывается удивительно успокаивающим.

Планирую прикорнуть пару часиков…

Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал… Наверно, глупо было думать спрятаться, но на первый взгляд Доброе для этого прекрасно подходило.

Эта ошибка могла дорого стоить и не только мне.

Послеобеденный сон завершился не очень хорошо – визитом крайне нежданного гостя. Когда не надо, милиция может быть весьма профессиональной – меня нашли очень быстро. Впрочем, чего я ждал, скрываясь у родственницы?

Теперь я сижу на диване в шортах и майке-алкоголичке и мрачно смотрю на ворсистый ковер у своих ног. Наглый мусор стоит на нем в грязных ботинках, не удосужившись… не знаю, переобуться. Глупо, конечно, с хрена ли ему переобуваться? Ну и я тоже хорош – открыл дверь спросонья, думал, Наташка вернулась. Похоже, она еще на работе – но это и к лучшему.

– Рубцов Евгений Михайлович? – спрашивает мент. Я не отвечаю, он начинает злиться. – Я знаю, что это ты, но мне надо, чтобы подтвердил.

– Понятые где?

– Грамотный, да? Это о многом говорит.

– Имею право не отвечать.

– Все вы, подонки, о правах вспоминаете, лишь когда это лично вас касается. Рассчитываешь что-нибудь придумать до выяснения? – ухмыляется мусор и внезапно, без размаха, пинает меня в забинтованное бедро. Громко вою, обкладываю его матом. Когда боль отступает, спокойно поясняю ему причину болезненного крика: