Станислав Войтицкий – Пассажир (страница 3)

– Ты сейчас скажешь – «о маме подумай», да? Я думаю, Наташка. Думаю, что всю жизнь мы вот так семьей на скотов всяких пахали – на государство это вонючее, теперь на мудаков разных… – Наташку аж передергивает, я быстро извиняюсь. – На гадов то есть. А я хочу, чтобы она имела все, что ей захочется. – Сестра пытается перебить, но я не даю, продолжаю с напором: – Надо там матери машинку стиральную – пожалуйста. В Турцию сгонять – пожалуйста. Тебе вот тоже – образование нормальное в универе, машину там, если хочешь. И в красоты салон – ты девчонка ладная, только тусклая чуть-чуть. Накрасить – будешь огонь. Чернявенькая будешь, и с губами алыми. Жениха найдешь…

– Какого? – она перебивает поток моих рассуждений. – Как твой нерусский друг?

– Ну и что, что нерусский? – я удивляюсь ее придирчивости. – Главное, что Салман порядочный и честный человек.

– Порядочный?! Честный?! – удивляется так сильно, аж глаза нараспашку.

– А кто сейчас порядочный и честный? Мусора позорные?

Сестра аж поморщилась. Снова начинаю закипать. Ну почему она такая глупенькая?

– Да уж куда лучше в милиции служить, чем бандитам.

– Сестричка моя, ты про ментов ничего не знаешь. Я про них все понял еще в девяносто первом. У пацанов на рынке были кое-какие разногласия с администрацией, а те суки в подментованных оказались. Облава была, братанов мордой в пол положили. А вот Вовка Минтай… Кстати, помнишь Вовку? – Наташка печально качает головой. – Ну как же, Вовка? Мы с ним в футбол гоняли еще во дворе. У него батя на рыбном комбинате пахал, потому и погоняло такое. Ладно, неважно. Короче, Вовка с испугу дернул, и мусор какой-то, тварь легавая, паскуда, мразь, прямо в башку ему шмальнул. Понимаешь, шлепнул Вовку нашего, как комара прихлопнул. Менты – это главная погань в стране, Наталья. Но энские легаши – прикормленные у воров, скоро под Салманом ходить станут. Так как разница, если в конечном счете все равно на него работать? Не худший вариант, поверь.

Пока я говорю, Наташка молчит и на меня не смотрит. В окно глядит – как там рассвета разгорается. Наконец, вздыхает горько:

– «Менты», «погоняло», «шлепнул»… Сам себя слышишь? Так нормальные люди не разговаривают.

Ой, какие мы нежные. Зло думаю – прости, милая, что ранил твою тонкую душевную организацию. Не хочешь знать, как все в жизни устроено – так и стой в сторонке. Схоронись, сестренка, в какой-нибудь дыре и сиди там, не отсвечивая.

Внезапно мне в голову приходит, что она так и поступила. Это заставляет меня задуматься.

– Мама не хочет машинку стиральную, – говорит Наташа, и на этот раз ее тихий голос звучит необычно жестко. – И в Турцию она не хочет. Мама хочет, чтобы сын ее пережил.

Радио внезапно прерывает наш разговор звуками нового гимна. Я сразу веселею, потому что мне не нравится, куда пришел наш диалог.

В Энске я слышал по радио попытку каких-то диджеев-комиков придумать слова на эту музыку, так что я решил подпеть:

– Я лю-блю тебя, моя Росси-и-и-я!

В те-е-бе есть много пре-и-му-ще-с-тв.

Никакой эмоции на лице сестры. Ей не понравилась шутка.

– Я пойду собираться, – сухо сказала она. – А то на работу опоздаю.

Не успеваю опомниться, а Наташка уже ушла из комнаты.

– Какую работу? – я вскакиваю с места и тут же сажусь обратно – боль в ноге не позволяет на нее опираться. – Ты же на каникулах!

Сестра ничего не отвечает. Беру костыль и, постукивая, иду к ней. Гимн в радио сменяется позывным «Широка страна моя родная». Проводное радио, Наташа, серьезно? Тебе двадцать или шестьдесят?

Спрашиваю про себя, все равно она меня не слышит.

Дверь в комнату сестры закрыта на защелку, я вижу сквозь мутное стекло ее силуэт. А ничего у нее фигурка-то… Наконец она одевается и открывает дверь. Я сразу с вопросом:

– Остановись, сестренка, погоди. Какая это у тебя работа?

– Самая обыкновенная. На какую все нормальные люди ходят. Тебе тоже бы попробовать, Женя.

Проходит мимо меня в ванную комнату, серьезная, резкая. Не узнаю эту тихоню. Отпускаю ее чистить зубы, ничего не отвечаю. Пробовал я уже работать, хватит. Интересно только, где она в этой дыре работу нашла? Оделась в какие-то джинсы мешковатые и водолазку. Ничем не примечательный внешний вид. Непонятно.

Иду на кухню и сажусь за стол. Радио передает последние новости. Избирком закончил считать голоса. Ельцин выиграл, конечно. Я и не сомневался. «Не дай бог», да.

Не хочу терпеть этот совковый бубнеж. Что я там уже не слышал? Чечня, кредит, демократия, прочее дерьмо… Как они все надоели. Тяну руку и выдергиваю проклятый ящик из розетки. Лучше уж в тишине.

Наташа приходит на кухню, начинает готовить завтрак, ничего не говоря. Получаю свои бутерброды и чай, сердечно благодарю.

– Скажи все-таки, где работаешь?

– А ты не будешь смеяться? – переспрашивает сестра. Как-то по-детски это прозвучало, ей богу. Мотаю головой.

– Честное пионерское, не буду.

– Тут стройка за поселком идет. Все местные там работают, больше негде. Турбазу делают.

И что здесь было смешного? Порой Наташка удивительно мнительная. Наверно, слишком привыкла к моим прошлым насмешкам. Она деловито пьет чай.

– Я побежала, а то на автобус не успею. Пешком далековато.

– Тут автобус ходит? – удивляюсь.

– Да, специально для строителей. Утром собирает, вечером развозит. Почти весь поселок уезжает.

– И хорошо платят? – улыбаюсь, предвкушая горький ответ. Наташа, стесняясь, называет сумму, которая меня удивляет. Конечно, это не мой доход ни разу, но все равно – по меркам нынешней России, весьма неплохо. Прожить можно.

– Я для мамы откладываю, – добавляет она. – В сентябре вернусь в Энск, снова будем вместе жить. Тогда и потрачу.

– Не надо. Я ей нормально высылаю.

Прозвучало не очень хорошо. Родной сын, а деньги матери по почте отправляю. Неудобно лично отдавать. Но не возьмет она, да и спрашивать будет. А я боюсь материнских распросов, неудобно мне врать.

– Она не берет твои. Кладет на сберкнижку, – отвечает сестра.

– Что?!

Вот это поворот! Неприятные новости, а Наташка так спокойно говорит, будто ничего страшного не происходит.

– Откладывает для внуков, – поясняет сестра.

– Для каких внуков?! – я кричу, но тут же понижаю тон. В окружающей тишине я прекрасно слышу эхо собственного голоса. – Они года через два все сгорят. Пусть тратит.

– Так, некогда это все обсуждать, я побежала. – Наташа встает из-за стола и идет в прихожу, напяливает какую-то потрепанную красную курточку, чтобы не промокнуть от дождя и дешевые сапоги из кожзама. Жалею ее про себя. Обещаю, что дам сестре, пусть и сводной, все самое лучшее, и это время скоро придет. Наташа дает на прощанье последние указания: – В холодильнике борщ в кастрюле, разогреешь на обед. Из мясного в морозилке курица, если хочешь, пожарь. Только разморозь обязательно. Воду набери в кастрюлю…

Улыбаюсь, и она осекается. Есть во всех женщинах, даже самых молодых, вот это материнское, глубоко внутри. Это очень мило.

– До свиданья, строительница, – говорю. – Не стой под стрелой.

Она выходит и закрывает за собой дверь. Щелкает замок, и через дверь доносится затухающий цокот низеньких каблучков ее сапог. Еще через несколько минут – рокот двигателя откуда с улицы. Да уж, тут всякий транспорт – это событие. Судя по характерному булькающему звуку двигателя, строителей здесь развозит 677-ой Лиаз. Трудяга… Меньше их стало в Энске в последнее время, заместили «икарусами».

Звук автобуса вызывает во мне ностальгические воспоминания. Я ведь, когда маленький был, хотел автобус водить. Прямо мечта – крутить баранку эдакой громадины и везти полный салон людей. Думал людям экскурсии проводить по Энску, смешно вспомнить. Представлял это так: «Справа вы можете видеть здание водоканала, построенное в таком-то году таким-то архитектором. Остановка «Водоканал». Следующая остановка – «городская больница №2». Будьте взаимновежливы, не забывайте в салоне свои вещи».

Маленький дурачок, а что с дурачка взять? Все мальчишки с машинками играют в детстве, чем я другой?

Тогда у меня другая сестра была. Не младшая, а старшая. Вика. Практически ее не помню. Волосы у нее были светло-каштановые, а глаза… Не знаю. Светлые вроде. Помню – пока я дудел себе под нос и возил по ковру пластмассовый «жигуль», голубой такой, Вика возилась с глупыми резиновыми пупсами. Одевала их, даже сама им шила одежду. Всегда звал ее в машинки играть, ныл… Никогда не отказывала, садилась рядом, нянчилась со мной. Ничего про машины не знала, а я ей рассказывал. Сейчас я понимаю, что знала она все, просто слушать меня нравилось.

Когда Вика умерла, мать с отцом развелись. Не могли друг на друга смотреть, хотя никто там виноват и не был. Просто судьба. Нечестно, когда умирают такие молодые. Через год мать мне другую сестру привела – на замену как будто. Тихую такую, забитую. Чертенка… Ох, и невзлюбил я ее поначалу. Черножопой называл, смеялся над ней, до слез доводил.

Стыдно теперь до невозможности. Игрушек у нее своих не было, пока ей мама не купила, так она в мои машинки играла, а я отбирал и прятал. Сам уже был большой, в машинки играть, но и ей не позволял. С куклами умершей сестры тем более – однажды даже побил ее за это, они ж Викины…

Теперь вот она работает, вкалывает на каких-то тварей за копейки… Ну, пусть даже не копейки, но по какому праву вкалывает? У человека детства не было толком, так она не доучилась еще, а уже пашет.