Станислав Войтицкий – Пассажир (страница 2)

Стараюсь, чтобы мой голос звучал весело. Ничего мол, страшного, обычное дело. С облегчением плюхаюсь на диван в зале. Слышу, что пришел Салман. Он шепчется с Наташкой наедине, но в темноте я прекрасно слышу. Он обращается к ней так уважительно, аж смешно.

– Наталья… Простите, не знаю, как вас по отчеству.

– Это неважно, – кротко отвечает сестра.

Я слышу щелчок замков и шуршание в рюкзаке. Салман говорит:

– В рюкзаке все необходимое по медицинской части. Бинты, антисептик. Рана еще не закрылась, но Евгений знает, как обрабатывать, ему все объяснили. Вот эти две ампулы отдельно – это морфий.

– Ему нужно? – тревожится Наташка. Боится, что я наркоман, глупышка.

– Нет, нет, не беспокойтесь, не нужно. Даже без раны не нужно. Это на всякий случай. Если будут осложнения, сильные боли. Введите внутримышечно один кубик и сразу звоните мне. Вот мой номер. Никому его не показывайте.

– Поняла. Сколько он здесь пробудет?

– Через неделю заберем его, когда в Энске кое-что порешаем и все утихнет. Не бросим вашего брата, не беспокойтесь. Дренаж уже удалили, рана закрывается. Если воспаления не будет, Евгений быстро поправится.

– Вы не думайте, я его не гоню. Просто если он скрывается… Будет тяжело его прятать долго.

– Я прекрасно понимаю. Не беспокойтесь, мы найдем ему местечко безопаснее. Но сейчас ему лучше залечь на дно в Добром. Я с ним попрощаюсь, хорошо?

Салман входит в зал, вежливо сняв грязные ботинки. Мне немного стыдно, я вот наследил.

– Все, мы тебя передали сестре, слушайся Наталью во всем, – Салман серьезно говорит, прямо слушаешь и веришь, что искренне. – Через неделю позвони мне, тогда и заберем тебя. Раньше не надо. Скорее всего, буду недоступен.

Меня гложет совесть, что приходится оставлять пацанов.

– Я как рана затянется, сразу вернусь. Буду с братвой до конца, Салман.

– Успокойся, Евгений. Лучше не светись, отдыхай пока.

Уходит, Наташа сразу закрывает дверь за ним. Ходит по квартире молча, ничего не спрашивает. Набирает в таз воду и моет полы за мной. Стыдно, но и обидно немного. Сестру как будто не беспокоит, что брат получил пулевое и теперь вынужден скрываться.

– Прости, сестренка. Я бы убрал, но не могу, – примирительно говорю я.

Она неопределенно машет в мою сторону рукой. Снимает ботинок с ноги, относит в коридор. Затем возвращается в зал, помогает мне пересесть на стул и стелит на диване.

– Наташ, ты чего молчишь?

– А что мне говорить? – она говорит, конечно, тихо, как всегда, но я уже научился различать в ее речи всякие оттенки. Сейчас это было раздражение. Наташа аккуратно кладет подушку и раскладывает одеяло.

– Ну, спросила бы, как дела.

– И как думаешь, почему не спрашиваю?

– Не знаю… – честно отвечаю я.

Моя сестренка-цыганочка сердится, у меня такое милое чувство от этого в груди разливается. Вроде бы мы не так много лет в одной семье были, но все равно крепко сдружились. Похожей утратой были надломлены, наверно, поэтому.

– Ты с мамой давно разговаривал?

Умиление сразу пропадает. Вот же стерва, знает, куда надавить. Огрызаюсь:

– Вот не надо про мать, Наташенька.

– А как из армии вернулся, чем занялся? Где учиться планируешь, работать?

Знаю я эти песни, слышал. От матери нахваталась. Выросла и стала старой моя младшая сводная сестра.

– Сама все знаешь. Лучше и не спрашивай, – говорю.

– Вот и я о том же.

Язва. Сейчас скажет «тебе хоть кол на голове теши», «сгинет твоя буйная головушка». Что еще там положено этим бабам говорить?

Но нет. Молча вышла из комнаты. Досыпать. Стерва.

Сержусь, хотя понимаю отчасти. Бабам сейчас очень трудно, вот они и цепляются за прошлое. Учеба, работа… Только нормальные деньги сейчас не так зарабатывают. Потом, может, будет и так, но мне-то сейчас жить надо.

Почему Наташка не понимает? Потому что маленькая еще. И дурочка. Сама тоже хороша – нашла учебу, на дизайнера в художественном колледже. Думает, что если малюет красиво, сможет себя прокормить. Пусть не обманывается, после выпуска ей одна дорога – на рынок трусами торговать. Рядом с инженерами, учителями и всеми прочими лохами, застрявшими в совковом прошлом. Вырвалась из дома, тоже мать бросила, но плохой я. Хотя так-то понятно – она не родная. Кровь имеет значение, кто бы что ни говорил.

Немного отхожу, злые мысли помогают успокоиться.

Как бы то ни было – к ней я приехал прятаться. Не к матери. Не хочу таким горе-молодцем перед ней показываться, с дыркой в ноге. Я же гордость, сын-молодец. Мама думает, я на стройке работаю, наивная. Надеется, что я строительный колледж окончу. А сестра ей не говорит про меня, не выдает. Осуждает меня, но матери врет. Во спасение, значит.

До чего же на диване неудобно. Так всегда в незнакомом месте. Поворачиваюсь на живот, но начинает ныть нога. А на спине я в принципе засыпать не могу.

В голову лезут разные мысли – о пацанах, которые в Энске остались. О том, что Салман задумал. Вроде и дух захватывает, а как подумаешь – может, и зря. Подставляет энских пацанов. Хотя, справедливости ради, и сам подставляется. За такое не простят, если узнают… Думаю грешным делом, может и хорошо, что меня подстрелили молоковские, хорошо, что я здесь, а не там. Подленькая мысль, но разумная.

Ворочаюсь, но уснуть не удается. В окне на горизонте расползается мутной желтой полосой медленно наступающий летний рассвет. Встаю с кровати, подхожу к окну, стараясь не так сильно постукивать костылем.

Здесь природа красивая. Небо чистое, звездами усыпанное. В городе такого не бывает. Об этом поселке и о шахтах здешних дурная молва ходит. А я так мыслю, что люди напраслину возводят. Хорошее место – наедине с природой, наедине с собой. Морд противных меньше, лицемерных этих харей. Чисто здесь, хотя и мрачно, конечно.

Сумерки начинают отступать, я решаю насладиться видом из окна. Среди деревьев ползет туман, небо мрачное и серое. Похоже, сегодня будет весь день моросить. Сажусь на стул, ставлю костыль у стенки, а он, собака, падает вниз. В ночной тишине звучит как раскат грома.

Слышу торопливый топот за спиной.

– Женька, что с тобой? У тебя все хорошо?

Волнуется за меня, сестричка-то.

– Прости, разбудил. Надеюсь, соседи не слышали.

Наташа облегченно вздыхает, увидев, что я цел.

– За это не волнуйся, здесь нет никого ни сверху, ни снизу, – говорит она. – Через этаж вроде бы пара стариков живет, но они в процессе переезда в Энск, пока отсутствуют.

– Так ты что же, в подъезде совсем одна?

– Выходит, так.

Наташа подходит к окну и смотрит на меня снизу ввверх. Печально так, как только она умеет.

– И не одиноко тебе? – спрашиваю.

– Одиноко… – сестра ставит себе стул и садится рядом. Встречаем рассвет вместе. Мне это нравится. А Наташа опять отвечает – Одиноко, Женя. Но мне нравится. Я никогда не любила, когда много людей вокруг.

– Одно дело – когда людей много. Другое – когда вообще никого нет. Все плохо.

Она молчит какое-то время, а потом говорит уверенней обычного, будто решилась на что-то:

– Жень, надо серьезно поговорить…

– Ну, не начинай, Наташка…

– Нет, послушай…

– Ты уже говорила мне все это. И в этом году, и в прошлом. Какой смысл повторяться?

Сестренка показывает пальцем на мою ногу с повязкой.

– Вот какой смысл. Это – звоночек. Это тебе Господь намекает – пора заканчивать.

– Закончу, когда время придет. А сейчас время такое, сейчас так надо.

– Может, кому и надо, но не тебе. Ты хороший парень.

Вот это да, комплименты пошли. Ухмыляюсь.