Станислав Войтицкий – Чудо, тайна и авторитет (страница 1)
Станислав Войтицкий
Чудо, тайна и авторитет
Пролог
Перед тем, как войти в опустевшую комнату дочери, Константин Шумейко едва не постучал, но успел остановить привычное движение на лету. Этот бесцеремонный визит без вежливого предупреждения более не являлся нарушением личного пространства девушки. Возражать было некому.
Тихо прикрыв за собой дверь, Константин Валерьевич прошел мимо большого шкафа с аккуратными рядами книг под стеклянными створками – любимых и тех, что уже никогда не будут прочитаны, и присел за стол, на котором лежали акварельные краски, последний раз использованные пару недель назад. Кисточка, баночка, тетрадь.
С бесконечной печалью он представил себе, как происходил творческий процесс в последний год… Инна Андреевна набирала воду, раскрывала тетрадь на пустой странице и оставляла Ксению наедине с вдохновением.
Шумейко открыл тетрадь и углубился в чтение. Первые поэтические опыты – беспомощные, робкие, совсем детские… Но уже вскоре слабость письма компенсируется подростковым гонором. Стихи наглые, самоуверенные, пытающиеся казаться взрослыми – и именно поэтому провальными в своих попытках.
Потом – проклятые краски.
Все, что было в их жизни дальше, Шумейко считал механической пародией на жизнь. Аккуратный девический почерк сменили разноцветные буквы акварели. Поначалу – печатные, толстые, неуклюжие, размашистые. Кисточкой во рту писать трудно. Но усердия дочери хватало – только слова стали злыми, грубыми, эпатирующими… Ей было больно, и она хотела, чтобы эту боль с ней хоть кто-нибудь разделил. Эгоистичное желание, но как же отец хотел бы его исполнить!
Потом в ее жизни появился этот странный мальчик, и в стихах дочери поселилась светлая грусть, смирение, нежность…
Возродившаяся было надежда оказалась пошлой и сладкой иллюзией. Шумейко остановил свой взгляд на развороте тетради, левый лист которого украшали буквы темно-синего цвета, теперь уже довольно аккуратные – приноровилась. Снова и снова он читал эти строки, содержащие в себе все ответы… И мечтал навсегда забыть прочитанное.
Его взгляд скользнул по дате, которым Ксения подписала стих. Оставалась какая-то неделя, вроде бы все логично, но Шумейко не давала покоя одна деталь. Ни единой помарки, ни единого исправления, и краска одна и та же весь текст – все это было нетипичным для Ксении. Словно все эти слова пришли ей в голову намного раньше. Просто именно в этот день она решила, что пришло их время.
Стиснув зубы от бессильной ярости, Константин Валерьевич вырвал из тетради этот злополучный лист. Полностью вырвал, весь разворот, прихватив заодно несколько милых лирических хокку, оставшихся от неумелой и какой-то безысходной попытки попробовать что-то новое. Извлек до конца, бесповоротно – даже отковырял остатки бумаги из под скрепок тетради. Словно и не было ничего.
Много раз он хотел выкинуть ненавистный листок, но так и не решился, и в конечном счете предпочел смириться с существованием проклятого стихотворения. Так и не согласившись с позицией дочери, Шумейко все же принял ее такой, какой она хотела бы остаться в его памяти.
Потому что любил.
Глава I
Виктор Титаров с некоторой опаской зашел в дорого обставленный кабинет иркутского мэра – Вячеслава Урина. Он впервые был в здании городской администрации и потому чувствовал некоторую неуместную робость, несмотря на серьезный возраст – как никак, уже за сорок. Виктор старался сторониться светской власти, глубоко погрязшей, по его мнению, в высокомерии, праздности и всевозможных пороках. И ему никогда не нравился Урин – даже издалека, на предвыборных плакатах. Мэр казался ему типичным представителем правящего класса, собравшим в себе его худшие черты.
Теперь, когда Титаров находился в одном помещении с этим человеком, его неприязнь только усилилась. Увидев главу города лично, он сразу решил, что Урин принадлежит той породе высокопоставленных руководителей, что смотрит на окружающих лишь двумя способами – с подобострастием или презрением, в зависимости от места в иерархии. Рыбьи, несколько на выкате, мутные глаза… Странное ощущение – вроде бы Урин смотрел прямо на собеседника, но одновременно и прятал взгляд. Фокусировался куда-то за спину…
Мэр бегло взглянул на Титарова, с кривой усмешкой оценил потертые джинсы и синюю рубаху с короткими рукавами, одетую навыпуск. «Лох, дешевый фраер», – с удовлетворением подумал Урин. – «Подойдет». Чиновник спокойно кивнул третьему присутствующему – сидевшему за столом седому священнику в черной рясе, – предлагая именно ему начать разговор.
– Спасибо, что пришел, Виктор, – священник поднялся из-за стола и пожал руку Титарову. Его умное лицо украшала широкая, окладистая и совсем белая борода. Он оценил внешний вид собеседника совсем иначе – с глубоким сочувствием. Виктор себя, конечно, запустил, выглядел лет на пять старше, небритый и несколько неухоженный. Титаров тяжело переживал свой развод, обреченный теперь на бездетность и одиночество до конца жизни. Если, конечно, не отречется от своего дела.
– Вы сказали, нужна моя помощь, отец Сергий. Как же я могу отказать?
– Возможно, откажешься, когда выслушаешь. Присаживайся.
Подчинившись приглашающему жесту, Титаров занял за столом место напротив своего духовника – протоиерея Русской Православной Церкви Сергия Александровича Кузьмина, оказавшись таким образом по левую руку от сидевшего во главе стола Урина.
– Я не буду ходить вокруг да около. Что тебе известно об энской чудотворнице? – спросил Кузьмин. – О Наталье Жемчужной?
Титаров пожал плечами.
– Только какие-то смутные слухи. Ничего интересного. Обычное дело.
– «Обычное дело» – это ты про мироточение икон? Про исцеление больных? Про чудотворницу-цыганку?
– Про национальность не слышал. Она цыганка? И православная в лоне Церкви? – удивился Виктор.
– Для Господа нет ни эллина, ни иудея, – ответил Кузьмин. – А Церковь – это дом Его.
– Я понимаю. Просто необычно. А что до мироточения и прочих чудес… Такое иногда случается, ничего из ряда вон выходящего. Это можно было бы назвать чудом, будь оно каждый раз так, как говорится. Но есть большая разница между настоящим Господним деянием и разговорами о нем. Слухи и досужая молва – вот это – «обычное дело».
– И тем не менее, дорогой Виктор Савельевич, это уже не просто слухи. И то, от чего ты с улыбкой отмахиваешься, уже поставило на уши всю энскую епархию. Даже Патриарх заинтересован.
– Это вполне объяснимо, отец Сергий. Епархия относительно молодая и хочет привлечь к себе внимание.
– Прозвучало довольно цинично, – поджав губы, хмуро ответил отец Сергий после небольшой паузы.
– Простите, но разве такого уже не случалось?
– Нет. Такого, – священник сделал акцент на слове «такого» – еще никогда не случалось. Вячеслав Сергеевич, не хотите ли сказать? Все же мы здесь по вашему приглашению.
Урин раздраженно вздохнул. Он предпочел бы, чтобы глупые попы сами разобрались в своих церковных делах. Мэр смотрел на них, как на марсиан, не понимая этих странных бородатых мужчин, верящих в Бога, как маленькие дети. Урин считал, что они скорее играют в какую-то лицемерную игру, где нужно притвориться верующим… Но он не видел выгоды от такого притворства, а потому считал своих собеседников немного сумасшедшими. Хотя, когда человек верит в то, чего не существует, то он не является «немного» сумасшедшим. Он является шизофреником и ложится в дурку жрать таблетки, разве не так?
– Значит, вот в чем дело, – сухо сказал Урин. – У меня есть информация, заслуживающая доверия, что у наших соседей из Энска начинает образовываться какая-то секта. Вроде романовцев. Нам это не нужно.
В кабинете повисла неловка пауза. Очевидно, что мэр не договаривал всего.
– Простите, я вас не понимаю, – удивленно ответил Титаров. – Каким образом простой дьякон может здесь помочь? Если имеет место экстремизм, на этот случай есть полиция.
– У полиции нет никаких претензий, – сказал Урин. – А я повлиять никак не могу. Да и не хочу, это же патриотизм, скрепы, наши общие традиционные ценности. Я просто неравнодушный гражданин и обращаю внимание уважаемой Церкви на потенциальные возможные проблемы. Прошу разобраться.
На самом деле ему было наплевать. Урин старался следовать по инструкции, полученной по электронной почте. Письмо пришло на особый адрес, о котором знали только доверенные лица. Неизвестный шантажист обладал информацией, достаточной, чтобы похоронить карьеру – и никакая крыша, ни преступная, ни государственная, помочь бы не смогла. Уж больно компромат был пикантный. Не вяжущийся с защитой традиционных ценностей.
По крайней мере, от него не требовали самого дорогого – денег. Да, взаимодействие с церковью приносило некоторый дискомфорт, но было для Урина вполне терпимым. О целях вымогателя он совсем не задумывался.
Титарова просьба мэра как «неравнодушного гражданина» не тронула. Он равнодушно пожал плечами и выжидательно посмотрел на отца Сергия. Слово протоиерея значило для него намного больше.
– Виктор, я понимаю, что это все неожиданно. И странно. Насколько я помню, у тебя отпуск на следующие две недели?
– Да, но я хотел бы посвятить их Служению.
Слово «Служение» Титаров произнес с большой буквы, с искренним почтением.