Сан Кипари – Режиссёр смерти: Последний Дебют (страница 8)
Обойдя театр, восхищённые коллеги зашли внутрь через служебную дверь и сдали верхнюю одежду в гардероб. Повторно пересчитав всех, Хайрон объявил, что господин Затейников немного опоздает, и около четверти часа развлекал толпу рассказами о Большом театре.
Часовым боем раздались шаги, – с лестницы к ним сошёл невысокий мужчина в оранжевом костюме, жёлтой рубашке, синем галстуке (галстук был необычный: он соединял в себе классический галстук и галстук-бабочку) и коричневых туфлях с тёмным градиентом; в руке у него покачивалась трость с маленьким черепом на набалдашнике. Стюарт посмотрел на его бледное лицо: кристаллически-белые кудри до плеч, белые длинные ресницы, железный взгляд рубиновых глаз, вздёрнутый нос, овальное пенсне с оранжевыми стёклами и широкая улыбка, нет, хищный оскал. Что-то в груди ёкнуло, сердце застыло в напряжении. Нехорошее предчувствие молотком ударило в голову, заскрипели колёса мыслей.
– Добр-рое утро, коллеги! – живо воскликнул мужчина. – Прошу простить за опоздание. Надеюсь, Хайрон развлёк вас рассказами о нашем театре, и вы не заскучали.
Толпа хором поприветствовала его.
Скрипач наклонился к уху композитора:
– Это Затейников? Не таким я его представлял…
– Я тоже, но он выглядит очень бодро и живо!
– Да, живо…
– Спасибо, Хайрон, можешь быть свободен, – махнув в сторону тростью, обратился режиссёр к подручному. Хайрон поклонился и ушёл. – Итак, коллеги, наша первая репетиция пройдёт завтра, а сегодня я хотел бы провести вам небольшую экскурсию по нашей творческой обители и после устроить финальную читку. Все готовы?
– Да!
– Отличный настрой, коллеги! Тогда все за мной!
Затейников повёл всех за собой по этажам, делясь планом работы и своей заразительной радостью. Сначала он показал им обшитые изумрудным бархатом ложи, затем обширные гримёрные и небольшой подземный репетиционный зал, а в конце привёл в просторный, сверкающий золотом зрительный зал с многочисленными рядами узорчатых малахитовых стульев. Многотонная люстра переливалась всеми существующими цветами у искусно расписного потолка, а перед сценой, сокрытой тяжёлым охристым занавесом, расположилась подвижная широкая оркестровая яма.
– Завтра мы репетируем здесь. Послезавтра этот зал будет занят, и мы отправимся в малый, – предупредил режиссёр и взглянул на карманные часы. – Даю вам полтора часа на то, чтобы прийти в себя, и после приходите в малый зал на читку!
На том экскурсия кончилась.
Затейников отвёл в сторону несколько сотрудников, не относящихся к солистам: то был доктор Табиб Такута, композитор Сэмюель Лонеро (он мимолётно представил Стюарта Затейникову), фотограф Илона Штуарно, автор либретто Гюль Ворожейкин, хореограф Лебедина Грацозина и драматург Ванзет Сидиропуло, и обсудил с ними важные организационные вопросы.
– Выглядишь настороженно, – оставшись наедине со Стюартом, сказал Табиб.
– У меня нехорошее предчувствие и от этого живот крутит…
– Может, нервничаешь из-за нового места?
– Навряд ли. Ладно, не важно.
– Ещё как важно. Я бы тебе советовал развеяться и прогуляться по городу; поверь, он очень красивый.
– Я бы с радостью, но, боюсь, так я сильнее уйду в раздумья.
– А ты возьми с собой Сёму и Петра; уж эти болтуны тебя развеселят.
Они посмеялись и вернулись в зрительный зал. Перед сценой стоял, опёршись о трость, Добродей и заворожённо смотрел на свою окровавленную ладонь.
– Что с вашей рукой? – нахмурился подошедший к нему Стюарт.
– Да так, порезался обо что-то.
– Царапина сильно кровит! Может, вам стоит обраб…
– Нет, нет, мне нравится! Ха-ха, знаете, Уик, я очень, очень люблю вид крови. Кровь мне чем-то напоминает розы: алые, острые, они завораживают своей красотой и больно жалят… Так и кровь. Так и кровь.
Под его немигающим взглядом скрипача сковал страх, словно перед ним стоял не человек, а страшный Бес или сам Сатана. «Тебе просто кажется», – заверил он самого себя и мотнул головой.
Затейников всё же вытер порезанную ладонь салфеткой и усмехнулся:
– Вам нравится наш театр, Уик?
– М-м, да, изумительное место. Не думал, что Большой театр Кайдерска настолько красивый.
– О, у нас все театры красивые! Если будет время, посетите несколько постановок, особенно советую постановки моего доброго коллеги Аиделя в Малом театре. Билеты, конечно, не дешёвые, но, уверяю, вам понравится! Да-а, понравится… – Затейников тихо рассмеялся и так же внезапно замолк. – О, кстати, Уик, вы ведь родом из Даменстока, верно?
– Да, а что?
– Ничего-ничего, просто интересно. Мы ведь совершенно с вами не знакомы, вот я и интересуюсь… Я ведь должен знать, с кем буду работать, сами понимаете… А с Лонеро вы знакомы или вас порекомендовали ему?
– Мы знакомы.
– О как! Тогда не сомневаюсь в его выборе и очень надеюсь на нашу крепкую дружбу, – он протянул ему руку, и Стюарт осторожно пожал его широкую жилистую ладонь. – Вы на меня смотрите с таким диким страхом… Что-то не так?
– Нет, всё в порядке.
– Тогда покрепче сожмите руку! Во-от, другое дело. Стюарт Уик…
– Скажите, господин Затейников, зачем вы держите сюжет постановки в секрете? От господина Лонеро я узнал, что он, грубо говоря, вслепую писал музыку для вас.
– Я ярый интриган и обожаю делать сюрпризы, потому всё держу в секрете. Ну и чтоб не сглазили.
– Вы суеверный?
– Да. А вы, как вижу, нет. Серьёзный, хмурый красавец-аристократ с экзотической внешностью! Вы мне нравитесь, Уик! Вам вы тоже в театрах выступать.
– Я не артистичен.
– Это да, вы скупы на эмоции. Но измениться никогда не поздно!
– Я и не хочу меняться.
– Ваше дело, я просто говорю! Болтать люблю очень; думаю, вы заметили, – он сощурил глаза. – А расскажите-ка что-нибудь о себе, Уик.
– Что именно?
– Что хотите!
– Мне нечего о себе говорить.
– Значит, из вас информацию выуживать надо… Вот, к примеру, что вы прячете под повязкой?
– Глаз.
– Целый?
– Возможно.
– А родители у вас кто? Иммигранты?
– Нет.
– Любопытно… А имя вам почему дали такое?
– Не знаю.
– А я знаю! Стюарт означает «страж» или «управляющий». Думаю, ваша мать хотела вырастить из вас лидера, потому дала вам такое имя. Говорят, Стюарты хорошие стратеги и ужасно ответственные люди… И вы наделены всеми этими качествами, Уик.
– К чему вы это всё говорите?
– Болтать люблю! Но, вижу, вам не очень нравится моё общество.
Стюарт промолчал, и Добродей со смешком покинул его.
Первая репетиция прошла более чем удачно: приезжие солисты ближе познакомились с местными солистами и объёмным ансамблем, музыканты передружились с Лонеро и Стюартом, а важные лица уже мыслили коллективным разумом и походили на сложный, но слаженный механизм. Драматург Сидиропуло вместе с режиссёром Затейниковым, художником-постановщиком, которым оказался Хайрон, хореографом Грацозиной и поэтом Ворожейкином контролировали ход действий, сидя в зале или бродя по сцене с актёрами. Фотограф Штуарно снимала весь процесс на камеру, бегая как маленькая собачка то по сцене, то по залу и ложам в поисках нужного ракурса и интересной композиции. Доктор Такута, чьей помощи особо не требовалось, сидел в первых рядах, решал судоку и безучастно наблюдал за всем.
Так продолжалось неделю.
Работа кипела с раннего утра до поздней ночи. Все, уставшие после насыщенных, но изматывающих репетиций, возвращались в гостиницу и после ужина продолжали заучивать текста и репетировать. Многие вечера Стюарт проводил с неустанно репетирующей Эллой и помогал ей заучивать партии, а во время коротких перерывов играл для неё на скрипке. Любовь… любовь зажигала их души и отгоняла все тревоги прочь.
А Сэмюель за эту неделю успел передружиться абсолютно с каждым в гостинице. Теперь его знали и любили все, о нём говорили, как о лучике света в тёмном царстве, и постоянно ласкали, как котёнка, ведь он так мил и невинен. Конечно, не обошлось без исключений, коей оказалась двадцативосьмилетний фотограф Илона Штуарно, получившая среди коллег прозвища «чихуахуа» и «общественная язва». Это была низенькая девушка с шоколадной кожей, двуцветными волосами (белая чёлка и длинный иссиня-чёрный хвост), вздёрнутым носиком и одним вечно сощуренным правым глазом (глаза её, кстати, были очень красивого насыщенного оранжевого цвета и походили на два мандарина). Одета она была всегда в одно и то же: красный шарфик на крепкой шее, рыжая удлинённая рубашка с медальончиком в форме светящейся красной лампочки на груди, большие зелёные шаровары и чёрные ботинки на высокой платформе. И эта маленькая хулиганка при любой возможности обзывала Сэмюеля то «глупым блондинчиком», то «тупым оленем», то «наивным идиотом», пинала локтем в бок и всячески смеялась над ним. Сэмюеля это, конечно, сильно расстраивало, но обижаться или отвечать на пакости он не собирался, хотя Стюарт с Петром уговаривали его прервать эти надоедливые издевательства грубым ответом.