Сан Кипари – Режиссёр смерти: Последний Дебют (страница 2)
– Стюарт, наконец-то! – композитор схватил приятеля за руку и повёл к вокзалу в форме стальной медвежьей морды с разинутой пастью. – Ты как раз вовремя! Нас уже собирают.
– Кто и куда?
– Господин Хайрон, помощник господина Затейникова! Он встречает всех, кто причастен к мюзиклу. Представляешь, мы поедем на отдельном поезде!
– О как… К чему бы это?
– Я думаю, таким образом господин Затейников выражает нам своё уважение!
– Или ему некуда тратить деньги.
– Кстати, может быть: он ведь один из богачей Кайдерска!
Стюарт хмыкнул.
Неподалёку от входа в вокзал перед толпой, приглушаемый транспортным гулом, ораторствовал высокий тридцатилетний блондин с узкими сапфировыми глазами, большим лбом, длинными растрёпанными волосами и лукавой улыбкой – помощник режиссёра Хайрон. Одет он был в сине-голубые оттенки: тёмную короткую шубу, рубашку с чёрной бабочкой, брюки и коричневые утеплённые сапоги. Уик с подозрением покосился на него и примкнул к разношёрстной толпе, украдкой разглядывая собравшихся незнакомцев. Ощутив на себе пристальный взгляд, он обернулся и встретился с парой хладнокровных сладко-медовых глаз. Сердце тут же пропустило удар. Его соглядатаем оказалась женщина с неестественно бледной кожей, шелковистыми каштановыми волосами, собранными в высокий пучок, прямым носом и тонкими острыми бровями. Они смотрели друг на друга, словно играли в гляделки, пока женщина с ухмылкой не отвернулась, что заставило скрипача впасть в ступор. Не до конца поняв, почему ему вдруг стало душно, он решил рассмотреть не только лицо незнакомки, но и её костюм. Одета она была под стать своей аристократической внешности: фиолетовое пончо с эполетами, мехом и золотой тесьмой скрывали бордовое платье с длинными рукавами и чёрное жабо. Стюарт не мог ни проглотить встрявший ком в горле, ни отвести от неё восхищённого взгляда и всё любовался её аккуратным профилем. Однако, когда она вновь подняла на него глаза, он отвернулся.
«Почему здесь так душно? Лицо горит… и сердце рвётся наружу. Чёрт… Что со мной? – он украдкой посмотрел на неё и снова отвернулся. – Тревога вся будто испарилась, а волнение осталось… неужели я?..»
Мысль его прервал громкий голос Хайрона:
– Итак, дамы и господа, устроим перекличку, дабы убедиться, что все на месте! – и он начал один за другим называть имена, получая в ответ поднятые руки или громкое: «Я!» Когда назвали Сэмюеля, композитор представил Хайрону Стюарта, который упорно ожидал, когда назовут имя воспламенившей его сердце незнакомки. Ею оказалась Элла Окаолла.
– Итак, дамы и господа, – завершил перекличку Хайрон, – сейчас мы пройдём проверку, и я поведу вас к поезду, где мы распределимся по местам.
Внутри вокзала они прошли тщательный досмотр, многочисленные чемоданы с сумками провели через интроскоп и вслед за синим компаньоном будущие коллеги отправились на перрон, где Хайрон раздал всем билеты. Музыкантам достались нижняя и верхняя полка купе в третьем вагоне.
Вскоре вдоль затуманившейся платформы вытянулся кроваво-красный поезд, чей оглушающий рёв возродил тревогу в душе Стюарта. «Не к добру это всё… – гудела единственная мысль, и сердце уже стучало не от приятного волнения, а от животного страха. – Может ещё не поздно отказаться?..»
– Стюарт, ты идёшь? – окликнул его Сэмюель.
– Да, иду-иду…
Они подошли к заспанному проводнику своего вагона, предъявили паспорта с билетами и зашли внутрь.
В купе музыканты встретились с соседями: болтливым солистом, болтавшим ногами на верхней полке, и молчаливым доктором на нижней.
Двадцатисемилетний артист оказался человеком очень приятной наружности: короткие каштановые волосы лентами выглядывали из-под красной фетровой шляпы, большие малахитовые глаза сверкали озорным блеском, на веках ото лба до глаз и по подбородку широкими линиями темнели широкие линии тату. Под коричневым пальто с красным шарфом он был одет в бирюзовый клетчатый фрак, белую водолазку с красным галстуком, белые брюки и чёрно-белые шнурованные туфли.
Доктор был темнокожим тридцатиоднолетним мужчиной с волнистыми иссиня-чёрными волосами, собранными в гульку, густыми бровями, круглыми ушами, большим лбом и очками ромбовидной оправы, за стёклами которых таились рубеллитовые глаза. Он был в розовой рубашке с синей поясной сумкой, тёмно-малиновых карго и коричневых туфлях с тёмным градиентом.
Пока доктор читал детские сказки, солист сразу же завёл композитора в разговор и крутился с ним в словесном танго, обсуждая то чудесные морозы, то предстоящее путешествие. По мнению молчаливого Стюарта солист был человеком, который только хотел казаться простым, а на деле был совершенно не прост и походил на сложный труднопонимаемый механизм. Хотя его светлый лик и озаряла добродушная улыбка, в душе Уика она вызывала сплошные подозрения. Что-то не так было в том, как солист улыбался, что-то совершенно иное царило в его мыслях, пока он протягивал руку для рукопожатия и, мешая языки, мелодично лепетал о том, о сём, и Стюарту это совсем не нравилось.
– Quel charmant compagnon vous avez!
– А я Сэмюель Лонеро!
Пётр блаженно улыбнулся, но, поняв, кто перед ним сидит, вдруг опешил и разинул рот.
– Quoi-quoi?
– Я не понимаю иностранный.
– Я переспрашиваю твоё имя.
– Я Сэмюель Лонеро.
– Ах, вот оно как… А какой у вас род деятельности?
– Я композитор! Я еду помогать с премьерой мюзикла, буду дирижировать! А это – Стюарт, мой лучший друг и скрипач!
Пётр усмехнулся, стянул с шеи шарф и шумно сглотнул.
– Мне Затейников рассказывал о великом и непревзойдённом Сэмюеле Лонеро, но я не думал, что это вы… Я представлял вас как мрачного старика или серьёзного мужчину, думал, что великим маэстро должен быть человек не младше тридцати… Сколько вам лет?
– Семнадцать.
– Ба! Да вы совсем мальчик! Я… Честно, я поражён.
– Мне все так говорят, я уже привык.
– Но это правда поразительно! Вам только семнадцать, а ваше имя гремит по всей столице! А откуда вы родом?
– Я из Октавиуса.
– Октавиус… Это небольшой городок близ юга Даменстока, верно?
– Да! Мы пару лет назад с отцом переехали в Даменсток.
– А ваш отец?..
– Он судья.
– Ба! Я думал, вы однофамильцы, а вы, оказывается, родственники! Что ж, будем знакомы ещё раз, господин Лонеро!
Они вновь пожали друг другу руки.
– Но почему вы назвали меня господин Лонеро?
– На ты, давайте на ты!
– Хорошо, но тогда никаких господинов! Можно просто Сэм или Сёма. А то ты как Стюарт «господин» да «господин»!
– Потому что вы – гений, музыкальный мастер, а мастера называть «Сёмой» очень странно, – ответил Стюарт.
– Соглашусь со Стюартом, «господин Лонеро» звучит солиднее.
– Но я младше вас всех!
– Мы так выражаем своё уважение вам, господин Лонеро, – сказал Стюарт и замолк. Больше он не проявлялся в разговоре Петра и Сэмюеля, которые без устали обсуждали искусство и предстоящую премьеру мюзикла. Доктор краем уха слушал их беседы, пока читал сказки, и всё бросал беглые взоры на соседей.
Незаметно подкрался вечер.
Сэмюель и Пётр, утомлённые бурной беседой, вовсю смотрели десятые сны, пока Стюарт, лёжа на спине, терзался беспричинной тревогой. В попытках отвлечься, он то читал книгу, то рассматривал освещённый настенной лампочкой потолок, то вертелся с боку на бок, отчаянно пытаясь заснуть, но всё было бессмысленно: тревожность не покидала. Тогда он решил прогуляться по вагону и полюбоваться красотами природы через окна, которые могли вполне подействовать как успокоительное или даже снотворное. Однако вместо желанного спокойствия в коридоре он встретил Эллу Окаоллу с подругой – приятного вида блондинкой с пухлыми бордовыми губами, немного мясистым носом, румяными щеками, большими чароитовыми глазами с ресницами, походившими на лапки насекомого, длинными волосами, убранными кокошником, и двумя косичками на плечах. На ней было длинное синее платье с белыми узорами и красной шалью на плечах. Но подруга не интересовала Стюарта, его интересовала Элла. Неземная красота этой женщины, с которой он ни разу не говорил и ничего о ней не знал, кроме имени, дурманили некогда хладнокровный разум, и скрипач был уверен, – они найдут общий язык.
– Понаехали! – громко шепнула блондинка, нахмурила толстые брови и недовольно цокнула языком. Ей было всё равно, услышал её музыкант или нет.
– Не стоит так говорить, Марьям, – прошептала Элла и – о боже! – этот бархатистый меццо-сопрано пленил скрипача окончательно. Посмотрев вслед удаляющейся парочке, он с приятным трепетом в груди вернулся в купе и, словно пристреленный, рухнул на постель. Доктор окинул его мимолётным взглядом и продолжил решать судоку.
Стюарт, поняв, что как бы он ни пытался, он не уснёт, что помимо тревожности его сердце начала терзать внеплановая влюблённость (в которой он до сих пор не хотел себе признаваться), повернулся к доктору и спросил:
– Знаете сколько нам ехать до Кайдерска?
– Наш путь занимает два дня. Утром шестнадцатого мы приедем, – помолчав, сосед отложил судоку и повернулся к нему. Лампа освещала половину его спокойного тёмного лица. – А вы знали, что пару веков назад Кайдерск был больше Даменстока и некоторое время являлся столицей Яоки?