Сан Кипари – Агнец (страница 2)

Иосиф Эпикур был вторым после Агнца по молчаливости писателем. Его мало кто знал в творческом мире, но те, кто знал, уважал его за глубокие и интересные размышления на сложные и важные темы. Характером он был спокоен и рассудителен, всегда прерывал чужие ссоры и споры на корню и выступал третьим лицом в конфликтах, отыгрывая роль так называемого «судьи». Внешне это был двадцатидевятилетний мужчина с длинной смоляной тройной бородкой и усами, густыми пышными иссиня-чёрными волосами, голубыми «грустными» глазами (веки у него были немного опущены, создавая, так сказать, печальный взор) и бледной кожей, ибо он на улице в любую солнечную погоду разгуливал под чёрным зонтом из-за чувствительной кожи. Одевался он всегда стильно, и на сей раз не поскупился на внешнюю красоту: на нём была синяя рубашка с диковинным воротом, широкими рукавами-фонарями и длинными манжетами с золотистыми запонками, охристые брюки на бордовых подтяжках и лакированные туфли на небольшом каблучке. Порой он на нос цеплял пенсне, что весьма старило его и превращало в самого настоящего философа или мудреца.

После игры в карты, четверо творцов решили засесть за обсуждение щекотливых тем и первое, к чему они обратились, была тема жизни и смерти. Агнец, сидевший по другую сторону стола от коллег, молчаливо слушал их доводы, погружаясь в свои мрачные думы, и всякий раз возвращался к страшной мечте о смерти, бледнея от ужаса.

– На самом деле смерть – очень страшная вещь, – сказал Луи с циничной улыбкой. – Ах, если бы сейчас создали какую-нибудь пилюлю для вечной жизни, то есть для бессмертия!.. На самом деле я боюсь смерти и не хочу умирать, поэтому, если представится возможность обрести бессмертие, я буду первым в рядах испытуемых!

– Господи, зачем бояться смерти? Это естественный процесс, все мы когда-нибудь умрём и будем покоиться в земле! – восклицал в противовес поэт Матвей. – Вообще, кстати, по моему скромному мнению, смерть – самая справедливая вещь в мире! Её никому не избежать, потому смерть накажет всех, кто её достоин.

– Смерть нам не страшна, ибо пока есть мы, смерти нет, а если есть смерть, то уже нет нас, – добавил стоящий возле него критик Эпикур.

– Тоже верно. Но, Матвейка, что насчёт добрых людей? – спросил Луи у поэта.

– Ну не бывает полностью добрых людей, поэтому смерть карает всех, всех, всех! И даже добрых, казалось бы, людей. Вот я, к примеру, совсем не добрый и признаю это, я даже горжусь этим, так как все слепо стремятся к доброте, а я к нему не стремлюсь и вообще веду себя так, каким меня родила мать, то есть я искренен, в отличие от остальных лжецов, которых поощряет наше гнилое общество! И ты, Луи, совсем не добрый, и ты, Иосиф, тоже; я уверен, ваши мысли очень черны.

– Всё может быть. Но как же Агнец?

– А Агнец… Тоже, наверное, – он пожал плечами под пристальным взором мутных голубых глаз Агнца. – Вообще в нашем бренном существовании самое страшное не смерть, а самоубийцы, ибо они забирают не только одну свою жизнь, они разрушают себя и свой собственный мир, который должен быть ему дорог, как память. Да и насколько же человек может отчаяться, чтобы совершить этот страшный грех?

– Даже не представляешь, насколько… – пробубнил Агнец, задумавшись и подперев щёку кулаком.

– Но иногда люди совершают суицид по глупости, – сказал Иосиф.

– Да, но меня пугают именно здравомыслящие суицидники. Лично я бы ни за что не простился со своей жизнью. Вы уж простите, но я безумно берегу её!

– А свою репутацию не бережёшь… – тихо сказал Агнец, но его никто не услышал.

– А здравомыслящих suicidés (фр.: самоубийц) не существует, – возник Луи. – Все suicidés – нездоровые люди! Они либо больны психически, либо souffrent de la rate (фр.: страдают от хандры).

– А вот моё мнение, что суицидальные наклонности не являются точным признаком психического расстройства! – заспорил Матвей. – И вообще, лучше человека с такими наклонностями убить!

– Как? Убить? То есть исполнить его намерение?

– Э-э…

Крутенко запутался в своём мнении.

– Я считаю, что суицид – это манипуляция, – добавил Иосиф. – Страшная манипуляция, которая действительно работает на многих. Так сказать, суицид – это ферзь в шахматной игре манипуляций, которая чаще всего работает. Люди по природе своей сердобольны, только кто-то развивает свою сердобольность, а кто-то, наоборот, хоронит её.

– Во-во! – воскликнул поэт, до конца не разобравшись в себе. – Меня пугает, что самоубийцы вообще не думают о других! Эгоисты – вот они кто, а не суицидники! Нет бы подумать об окружающих, да и их пожалеть, в конце концов, раз себя не жалко! А тех, кто их трупы убирает? А тех, кто их по-настоящему любил и ценил? Они ни о ком не могут подумать, только и могут, что вызывать у других жалость и дикий страх!

– Et ils ont du mal à penser aux autres (фр.: А им тяжело думать об окружающих), – ответил Девиль. – Если ты не suicidé, то ты не поймёшь их образа мышления и мотиваций. Вообще, насколько я читал, suicides разделяются на несколько видов. Помню там говорилось об… избежании, самонаказании и призыве. Призыв – это крик о помощи, самонаказание – искупление мнимой вины, которая терзает измученные души, а избежание – способ уйти от страдания или наказания. Вот, к примеру, если бы вы не отдали какой-то большой долг, то что первое приходит на ум от отчаяния? Правильно: суицид! Увы и ах, так работает наш проклятый мозг.

– Ого, ты прямо-таки изучал это дело! – удивился Крутенко.

– Конечно! – подняв нос, загордился Луи. – Мне было весьма интересно почитать про их сложную, как мелкий механизм, психологию. Но в любом случае тут, среди нас, нет самоубийц, поэтому за них мы говорить не сможем, вернее, сказать, что они чувствуют и думают. Да и не нам их судить, в конце концов. Верно, Агнец?

Агнец не понял, почему обратились именно к нему, заметно побледнел, но тут же вырвался из прострации и кивнул, слабо улыбнувшись уголками губ.

– Кстати, – обратился к нему Матвей, – а ты что думаешь по поводу смерти и суицидников, а, Агнец?

Этот вопрос застал нашего героя врасплох, что заметил один лишь Иосиф, но он виду не подал и лишь траурно покачал головой.

– Мне очень жаль самоубийц и их родных людей. А смерть… я… я не боюсь смерти, – дрогнувшим голосом сказал Агнец. – Я скорее боюсь того, что за ней последует.

Внезапно тишину клинком прорезал хохот, – поэт Матвей Крутенко, держась за живот, смеялся, отчего его очки сползли на самый кончик носа, открыв вид на узкие красные глаза. Несколько иных людей обернулось в их сторону и зашепталось о Матвейке-шебушейке.

– Ещё забавнее страх, вы посмотрите! – восклицал сквозь хохот Крутенко. – Боязнь того, что будет после смерти! Вот умора! После смерти ничего не будет, Агнец, потому что не существует никаких Богов или Дьяволов, и уж тем более каких-либо небесных судов, которые все так панически боятся! Есть только наш, – он поднял палец, – че-ло-ве-чес-кий суд, да и тот дырявый, как сыр, и чаще всего подкупной! Ну согласимся, что если бы мы были судьями, то не удержались бы при виде этих драгоценных монет и купюр!

– Et je parie! (фр.: А я поспорю!) – вмешался Луи Девиль. – Во-первых, я бы не подкупился, будь в той стопке даже миллиард, ибо я считаю, что справедливость должна быть во всём, а во-вторых, считаю, что после смерти нас, всё-таки, ожидает суд, после которого нас отправят либо покоиться в земле, либо на перерождение!

– Моё мнение, что после смерти последует либо Рай, либо Ад. Как и говорится в Священном писании: за душой прибудет либо Белая Смерть, отправляющая души в Рай, либо Чёрная Смерть, тащащая грешников в Адский котёл, – добавил от себя Иосиф Эпикур.

Матвей хохотал без остановки; настолько ему было смешно от предрассудков и верований коллег, что он не мог остановиться. Утерев слёзы и поправив очки, он цинично осклабился.

– Смешные вы, друзья! Не думал, что вы верующие…

– Это наше мировоззрение, а не вера, – поправил Иосиф.

– Да это одно и то же! В общем, давайте сойдёмся на том, что мы – не суицидники, потому мыслить о смерти не будем! Хотя наш мозг и в этом странен: ему до одури страшно думать о смерти, но, тем не менее, люди сами тянутся к ней, несмотря на свой страх, и заставляют этот свой страх расти в геометрической прогрессии. Ну всё, я наболтался; давайте-ка ещё одну партейку в дурака… Эй, Агнец, ты чего?

– Я? Ничего…

– А побледнел чего так?

– Я всегда бледный.

– Ага, как поганка! Отравы обглотался, что ль? Ладно, шучу.

– Плохо шутишь… – шёпотом добавил Агнец. К счастью, Матвей его не услышал.

На том и завершился их философский разговор, за которым последовали обсуждения новинок в писательской стезе и их разгромная критика.

Агнец продолжал отмалчиваться, ибо особенно сегодня ему не хотелось ни говорить, ни видеть этих людей, коих он считал близкими, но всего лишь знакомыми. Для себя он решил, что смерть – его единственное спасение, верное лечение его недуга и более нет верных лекарств от извечного одиночества, паранойи и тревоги.

…

Сумерки куполом накрыли могучую столицу.

Возвращаясь домой в подвешенном и разбитом состоянии, Агнец прошёл мимо небольшой будки предсказателя с цветастой бисерной шторой вместо двери и остановился. Перед ним, споткнувшись о бордюр, упал на землю и простонал от боли невысокий старик в тёмно-синей мантии и густой белой бородой, что скрывала почти всё его лицо кроме прямого носа и молодых васильковых глаз. На лбу у него была синяя повязка с четырёхконечной звездой посередине. Агнец тотчас устремился на помощь и с трудом поднял незнакомца на ноги.