Сан Кипари – Агнец (страница 1)
Сан Кипари
Агнец
Глава I. Смерть
Агнец решил окончить жизнь самоубийством.
Ничего уже не прельщало его: ни семья, ни друзья, коих на самом деле не было, ни еда, ни любовь, ни карьера, ни работа писателя, ни хобби художника, – ничего уже не держало его в этом бренном мире. Ничего не приносило удовольствия, как это было пару месяцев назад, когда он еле-еле держался за свою жалкую жизнь и руками, и ногами и бился в попытках доказать себе, что жизнь – величайший подарок судьбы, который нужно беречь и которым надо наслаждаться сполна, пока есть время. Однако одновременно с этим он считал, что его время вышло и пора отправляться в мир иной, покоиться глубоко под матушкой-землёй.
Он правда пытался наслаждаться жизнью и жить, ощущать землю под ногами, наполнять грудь свежим воздухом и любоваться прекрасными видами на свой родной город и на природу, вдохновляться, как творец, и жить, жить! Однако попытки эти были ничтожно слабы и слабели ото дня в день. Ему было тяжело даже вставать по утрам, открывать глаза, умываться, чистить зубы, завтракать и садиться за работу; тело наливалось свинцом, желудок становился полон до тошноты и всё, что он мог делать, проснувшись, – лежать, смотря в потолок, и думать о том, когда это всё закончится, воображая свою активную деятельность, на которую уже не хватало сил. У него ни на что уже не осталось сил.
Агнец хотел закрыть глаза, чтобы никогда не проснуться; хотел, чтобы его погребли и простились с ним раз и навсегда, чтобы его вовсе забыли и вычеркнули из истории (хотя достаточно большой след в литературе и в художественном искусстве он всё равно оставил и ничем не мог его стереть). Если поначалу он приписывал слабость своей лени, то с каждым прожитым днём понимал, что его охватил дурной недуг, чьё лечение – смерть, и никакие доктора ему не помогут, никакие травы и лекарства не подействуют. Ему нет лечения, а уж тем боле спасения.
Конечно, он здраво осознавал, что смерть – не выход, что надо бороться до конца и не предаваться дурным мыслям, отбиваться от них и быть крепче, но думы о кончине привлекали его сильнее, нежели думы о жизни. В разваливающейся колеснице жизни Агнца уже не было радости, не было печали, – существовала лишь непроглядная тьма и вечная карусель трудных однообразных дней. И он с удовольствием представлял свою смерть, представлял, как лежит там, глубоко в земле и отдыхает от суетливой жизни, скрестив руки на груди и смежив уставшие веки.
Недавно, чтобы развеяться, он даже съездил в другой город и пробыл там целую неделю, заполняя все дни различными экскурсиями, лекциями, походами по магазинам и прогулками, но и обновление вида ему не помогло, и он с ещё большей печалью вернулся в свой родной Даменсток.
Агнец пытался полностью погрузиться в ранее любимую работу писателя и писать, писать, пока не устанет рука, пока не отяжелеет голова, пока не заболит спина, трудиться денно и нощно, однако работа совсем не шла, сюжеты и идеи ему совсем не нравились, и он, ненавидя себя и всё, что он делает, в приступе безудержной истерии рвал черновики, мял свои творения, сжигал их в тазу и до крови кусал пальцы от отчаяния. «Ничего не выходит!» – хныкал он в мыслях и презирал себя за эту слабость и безыдейность.
Агнец пытался влиться в художественную стезю, но вместо радости и удовольствия получил лишь выгорание: в припадках он рвал полотна, бумагу, ломал кисти от злобы, когда у него ничего не получалось, и в перерывах кричал в подушку, раздирая своё горло. Даже любимая работа утратила своё ранее сильное воздействие на него.
Он окончательно впал в отчаяние, ненавидел своё прошлое и не видел ни настоящего, ни будущего, потому решил бросить всё и с разбегу броситься в объятия так манящей смерти, однако даже смерть оказалась для него тяжела и непосильна. Агнец много раз пытался броситься под машину, но как назло машины вовремя останавливались или сердобольные люди не давали ему лечь под колёса; давился горсткой таблеток, но они выходили из него рвотой и не хотели отравлять его слишком здоровый организм; резался, но кровь тут же прекращала идти и слишком быстро сворачивалась; пытался прыгнуть из окна, но его останавливали соседи, а также мысли о том, что если его труп увидят дети и поломают себе психику, то он никогда не простит себе этот страшный грех, если выживет и станет инвалидом.
В общем, у него всё валилось из рук. Жизнь перестала ласкать его, и даже смерть повернулась к нему спиной, не желая разворачиваться и обнять его цепкими материнскими руками.
Нет, вы не подумайте, что Агнец всегда был меланхоликом и безумцем, желавшим себе смерти, нет: на людях он всегда казался весёлым, энергичным, отзывчивым и по-настоящему добрым человеком, который, казалось, стойко выдерживает любые жизненные испытания и заставляет остальных так же держаться на плаву, чтобы жить, жить, наслаждаться каждым прожитым днем!.. Но это всё был лишь образ, который все любили за душевность и сердобольность, любили за то, что он всегда приходил на помощь, никогда ни с кем не ругался, никого не обижал и мог поделиться дельным советом, одарить любовью, радостью и такой нужной для всех поддержкой. Но Агнец устал притворяться жизнерадостным, коим он на самом деле не являлся, потому на неделю заперся дома и не выходил на связь, лёжа в постели и проклиная свою жизнь, своё бессилие перед проклятой болезнью. Конечно, порой приходилось отвечать знакомым, чтобы о нём никто не беспокоился, однако и это ему давалось с трудом; каждое слово, смешок и фразы высасывали силы из и без этого бессильного тела. Ему просто хотелось молчаливо и бесследно исчезнуть из мира, никого не потревожив; хотелось зарыться в тёплую бархатную землю, слушать, как трава шуршит над головой, и как вороны утробно поют о нём умершем.
Что до внешности Агнца, то это был действительно агнец в человеческом обличии: чисто-белые волосы его формой и завитком походили на воздушный зефир, белый пушок ресниц ярко сверкал на фоне чёрных кругов вокруг голубых невинных, но измученных и уставших глаз, кожа его также сверкала белизной. Нос его был вздёрнут, губы бледные, тонкие, уши острые. Телосложением он был тощ и слаб, и одевался Агнец всегда в красивые кристально-белые костюмы с цветастыми галстуками-бабочками, за что его коллеги прозвали «святым прозаиком». Даже писательское имя его было «Агнец Божий», что полностью подходило под его таинственный и даже священный образ. Но пора, наконец, похоронить его и стать самим собой: душевно слабым, никогда не улыбающимся, уставшим и мрачным человеком с тяжёлыми гирями мыслей в пропитанной гнилью голове. Однако было единственное, что выбивалось из его миловидного мальчишечьего облика – низкий басистый голос, который своей бархатистостью поражал многих и даже покорял девичьи сердца. Гордился ли им сам Агнец? Не особо. Он вообще собой не гордился, будем честны.
Самое важное и тяжёлое решение в своей жизни он принял, сидя в литературном клубе «Зелёная лампа» за столом в окружении закадычных писателей: прозаика Луи Девиля, поэта Матвея Крутенко и прозаика-критика Иосифа Эпикура.
Луи Девиль был приезжим автором, решившим покорить великую и прославленную на весь мир столицу Яоки Даменсток, и самым младшим в компании: ему только-только исполнилось двадцать три года. Это был свежий и добродушный, но чрезмерно самоуверенный и упёртый юноша с тёмными волнистыми волосами, собранными в два хвостика по бокам, мягкими чертами лица, округлыми густыми бровками и большими ярко-малахитовыми глазами. Одевался он всегда в одно и то же: чёрный плащ с капюшоном, что к концам превращались в лацканы, белую блузку с воротом, коричневые широкие брюки и туфли на замочке. Говорил он ломано и любил вставлять иностранные фразочки в свою речь, потому не все всегда его понимали. Помимо иностранных словечек он очень любил спорить и спорил настолько рьяно, что смешивал иностранные слова друг с другом, превращая их в кашу, слюна у него пенилась на тонких губах, брови почти пересекались в переносице, а глаза сверкали азартным пламенем и самым настоящим праведным гневом. В творческой стезе он прославился своими спорными сюжетами и большой галерей различных интересных персонажей, коих он наделял чрезмерной карикатурностью и ласково насмехался над ними, зовя «своими любимыми дурачками».
Тридцатилетний Матвей Крутенко вечно привлекал внимание своей эпатажной внешностью и громким, даже нахальным поведением. Его все знали, но не все уважали и любили. С ним постоянно ругались из-за его наглости, острых словечек и выходок: то он кого-то мог дёрнуть за нос, то с кем-то подерётся на деревянных мечах, то просто кого-то ущипнёт за бока и больно потянет за щёки – в общем, он шалил, как злобный ребёнок, и за шалости его прозвали «Матвейка-шебушейка». Выглядел он под стать своему поведению: закрученные у лица, подобно бакенбардам, большие локоны ярко-красных волос сверкали огнём при свете, вечно скрывавшие его узкие глаза тёмные очки квадратной формы, поднятая вверх одна бровь и нахмуренная вторая привлекали к себе внимание, а ещё больше на него обращали внимание из-за одежды. Он до безумия любил асимметрию: то поднимет один лацкан пиджака, то поднимет одну сторону ворота рубашки, то одну штанину завернёт и по-настоящему гордо ходит в своих, зачастую, нелепых одеяниях. И в своих вызывающих произведениях он постоянно поднимал острые темы и колко высказывался о них, заставляя критиков и читателей трещать от возмущения или уважения.