Роберт Ладлэм – Повестка дня — Икар (страница 76)

— Ты понимаешь, Герб, я не придаю этому никакого значения, но мне кажется, что администрация — не я, но администрация предпочитает, чтобы ты обращался ко мне «мистер президент». Ты, наверно, тоже так думаешь?

Проклятье! Вот так!

Что задумал Дженнингс? Что касается этого недоумка Кендрика, то президент вроде бы и согласился со всем, что предложил Герб, но ответы были слишком небрежными, граничащими с отсутствием интереса, и это беспокоило начальника штаба. Медоточивый голос Дженнингса звучал беззаботно, но глаза его вовсе не излучали беззаботность. Довольно часто Лэнгфорд Дженнингс удивлял всю их паршивую команду в Белом Доме непредсказуемыми поступками. Дэнисон надеялся, что это не один из таких случаев.

В ванной комнате зазвонил телефон, и от неожиданности начальник штаба умудрился пролить Маалокс на пиджак своего костюма. Правой рукой он неловко схватил трубку телефона со стены, одновременно левой рукой открывая кран с горячей водой и подставляя под струю салфетку. Отвечая, он стал яростно тереть салфеткой пятна, благодаря Бога, что они полностью исчезают на темной ткани.

— Да?

— Конгрессмен Кендрик прибыл к восточным воротам, сэр. Ведется обыск.

— Что?

— Его обыскивают с целью изъятия оружия и взрывчатых веществ.

— Бог мой, я никогда не говорил, что он террорист. Он в правительственной машине с двумя служащими секретной службы!

— Сэр, но ведь вы выказали сильное подозрение и неудовольствие.

— Немедленно пропустите его сюда.

— Понадобится время, чтобы он оделся, сэр.

— Идиоты!

Через шесть минут секретарша опасливо пропустила в дверь взбешенного Эвана Кендрика.

— Убирайтесь отсюда, леди, мне нужно поговорить с этим человеком с глазу на глаз, — прошипел он.

Секретарша поспешно удалилась, а начальник штаба направился к Кендрику с протянутой рукой. Кендрик ее проигнорировал.

— Я слышал о том, как вы здесь развлекаетесь, Дэнисон, — произнес Эван тихим ледяным голосом. — Вы взяли на себя смелость обыскать члена Палаты, который пришел по вашему приглашению — вот что произошло. Мать твою, ты не можешь отдавать мне приказания! Ты зашел слишком далеко!

— Полная неразбериха и путаница в инструкциях, конгрессмен! Боже мой, как вы могли подумать что-то другое?

— Зная вас, очень просто. Слишком много моих коллег прошли через слишком много «обработок», в которых были замешаны вы. Рассказывают кучу ужасных историй, и среди них есть одна, в которой вы ударили кулаком члена Палаты из Канзаса, за что последний, насколько я понял, припечатал вас к полу.

— Это ложь! Он пренебрег процедурами Белого Дома, за которые я несу ответственность. Может быть, я и коснулся его, но только чтобы удержать на месте, вот и все. И именно тогда он застал меня врасплох.

— Я так не думаю. Я слышал, он назвал вас «двадцатипятипенсовым начальником», поэтому вы и взорвались.

— Искажение. Полное искажение правды! — Дэнисон поморщился, так как кислота уже начала выделяться. — Послушайте, я прошу прощения за обыск с раздеванием.

— Не надо. Его не было. Я согласился снять куртку, считая, что это обычная процедура, но когда охрана упомянула о рубашке и брюках, вмешались мои гораздо более сообразительные охранники.

— Тогда какого черта вы так рассвирепели?

— Из-за того, что вы вообще допускали такую возможность, а если нет, то создали впечатление у служащих, будто это возможно.

— Я мог бы опровергнуть это обвинение, но я не стану утруждать себя. А сейчас мы пройдем в Овальный кабинет, и, ради Бога, не смущайте этого человека всем этим собачьим дерьмом с арабами. Помните, он не знает, что произошло, я все проясню для него позже.

— Как я могу быть уверен, что вы на это способны?

— Что?

— Вы меня слышали. Как я могу быть уверенным, что вы на это способны или что на вас можно положиться?

— О чем вы говорите?

— Я думаю, вы проясните только то, что хотите прояснить, рассказывая ему только то, что вы хотите, чтобы он услышал от вас.

— Кто вы такой, чтобы позволять себе разговаривать со мной таким образом?

— Некто, и, вероятно, такой же богатый, как вы. А также некто, собирающийся покинуть этот город, о чем, как я уверен, Сван вам сообщил, поэтому ваши политические благословения для меня бессмысленны — я их не принял бы в любом случае. Знаете что, Дэнисон, я думаю, вы самая натуральная крыса. Не относящаяся к типу смышленых Микки Маусов, а настоящая тварь. Уродливый, длиннохвостый, питающийся отбросами грызун, который разносит отвратительные болезни. Это называется безответственность.

— Вы слов не выбираете, не так ли, конгрессмен?

— Мне это не нужно. Я ухожу.

— Но он не уходит! И я хочу, чтобы он был сильным и убедительным. Он ведет нас в новую эру. Мы опять поднимаем голову. Уже пора! Мы говорим всем ничтожествам этого мира: заткнитесь или уйдите с дороги.

— Ваши выражения так же глупы и банальны, как и вы сами.

— А ты кто такой? Член какой-то зачуханной лиги старейших университетов Новой Англии, интеллектуальная элита с какой-то поганой степенью в английской филологии? Да хватит, конгрессмен. Мы здесь играем в крутые игры, вот что! Люди в этой администрации или работают жестко, или их отсюда убирают. Ты понял это?

— Постараюсь запомнить.

— Пока ты еще здесь, заруби себе на носу: он не любит несогласия. Все должно быть в сдержанных тонах, ясно? Никаких волн, все счастливы, понял?

— Однако вы повторяетесь.

— Я делаю свое дело, Кендрик. Вот как называется эта жесткая игра.

— Вы убогая посредственная личность, вот вы кто.

— Значит, мы друг другу не понравились. Ну и что? Это вовсе не сделка…

— Я это понял, — согласился Эван.

— Пошли.

— Не так быстро, — твердо ответил Кендрик, отворачиваясь от Дэнисона и направляясь к окну, как будто кабинет принадлежал ему, а не этому человеку президента. — Так каков же сценарий? Ведь это термин, верно?

— Что вы имеете в виду?

— Что вы от меня хотите? — спросил Кендрик, выглядывая на лужайку перед Белым Домом. — Если вы занимаетесь умственным трудом, зачем здесь я?

— Потому что игнорирование наших требований приведет вас к обратным результатам.

— Правда? — Кендрик опять повернулся лицом к начальнику штаба Белого Дома. — К обратным результатам?

— Вас должны признать, разве это недостаточно ясно? Он не может просто сидеть и делать вид, что вы не существуете, ведь так?

— А, я понимаю. Скажем, во время одной из его занимательных, но не слишком просвещающих народ пресс-конференций кто-нибудь упомянет мое имя, что теперь неизбежно. Он же не может сказать, что не уверен, за кого я играю — за муравьев или за гигантов?

— Ты понял. Пошли. Я буду направлять разговор.

— Вы хотите сказать, что будете контролировать разговор, не так ли?

— Называйте это как хотите, конгрессмен. Он — самый великий президент двадцатого столетия, и не забывайте об этом. В мои обязанности входит поддерживать статус-кво.

— Зато в мои обязанности это не входит.

— Нет, черт побери. Это общие наши обязанности. Я участвовал в сражениях, молодой человек, я видел, как люди умирали, защищая наши свободы и образ жизни. Говорю вам, это было священное зрелище! И этот человек, этот президент вернул ценности, которых нам так не хватало. Он повернул развитие нашей страны в нужном направлении только силой своей воли, своей индивидуальности, если хотите. Он самый лучший.

— Но не обязательно самый умный, — перебил Кендрик.

— Это не значит плохой. Галилей был бы паршивым Папой и никчемным Цезарем.

— Я полагаю, вы схватили суть.

— Совершенно верно. Итак, сценарий: объяснение простое и хорошо знакомое. Какой-то сукин сын проболтался об истории в Омане, а вы хотите, чтобы все было забыто как можно скорее.

— Я?

Дэнисон замолчал, разглядывая Эвана так, будто перед ним стояло какое-то чудовище.

— Это прямо основывается на том, о чем этот подонок Сван рассказал председателю объединенного правления.