Роберт Ладлэм – Повестка дня — Икар (страница 75)
— Хорошо. Рад это слышать.
— Нет, конгрессмен, это не хорошо, потому что с некоторыми вещами нельзя справиться по стандарту. Мы можем контролировать сумасшедших, прессу и даже ваших коллег, но мы не можем управлять «1600».
— Белый Дом?
— Сам противный начальник штаба. Мы не можем ответить: «Никаких комментариев» глашатаю президента.
— Что он сказал?
— Он оставил мне номер телефона, по которому вы должны позвонить. Это его личный телефон, и он постарался, чтобы я поняла, что не более десяти человек в Вашингтоне имеют его…
— Интересно, президент тоже один из них? — перебил Кендрик не так уж и шутливо.
— Он уверял, что это так, и, между прочим, сказал, что это прямой приказ президента, чтобы вы позвонили его начальнику штаба.
— Прямой что?
— Президентский приказ.
— Когда же кто-нибудь удосужится прочитать этим клоунам конституцию. Законодательная ветвь правительства этой страны не подчиняется прямым приказам исполнительной, президентской или еще какой-нибудь власти.
— Согласна с вами, он выбрал глупые слова, — быстро продолжала Энни О’Рейли, — но если вы позволите мне закончить мой рассказ, может быть, вы будете более сговорчивым.
— Продолжайте.
— Он сказал, что они понимают, почему вы скрываетесь, и что они организуют незаметный подхват для вас, как только вы скажете… А сейчас могу я поговорить с вами как старший товарищ здесь, в Смешном городе, сэр?
— Пожалуйста.
— Вы не можете продолжать бегать, Эван. Рано или поздно вам придется показаться, и будет лучше, если вы до этого будете знать, что у них на уме. Нравится это вам или нет, они в курсе вашего дела. Почему бы вам не выяснить, что они собираются делать? Тогда можно избежать больших неприятностей.
— Говорите номер.
22
Герберт Дэнисон, начальник штаба Белого Дома, закрыл дверь своей личной ванной комнаты и достал бутылку Маалокса, которую хранил в правом углу мраморной стойки. В определенной последовательности он сделал четыре глотка мелообразной жидкости, зная по опыту, что это устранит жжение в верхней части груди. Многие годы назад в Нью-Йорке, когда начались приступы, он был так напуган, что не мог ни есть, ни спать, поскольку был уверен, что после того, как он выжил в аду Кореи, ему придется умереть на улице от сердечного приступа. Его тогдашняя жена, первая из трех, тоже была вне себя. Ей надо было решить, куда везти его сначала: в больницу или к их страховому агенту за расширенным страховым полисом. Не ставя его в известность, она предприняла последнее, и через неделю Герберт, стиснув зубы, лег в Корнуэльский медицинский центр для полного обследования.
Облегчение пришло, когда доктора объявили, что его сердце здоровое, как у молодого быка, объяснив ему, что спорадические приступы недомогания вызывались периодическим повышением кислотности, возникающим в результате стресса, и в этом нет сомнения. С этого дня у него в ваннах, кабинетах, автомобилях и чемоданах всегда были в наличии бутылки с белой успокаивающей жидкостью. Напряжение было частью его жизни.
Диагноз врачей оказался таким точным, что за годы он научился предсказывать, когда именно его начнет донимать эта кислотность, плюс-минус час или два. Когда он пребывал на Уолл-стрит, приступы неизбежно совпадали со временем диких колебаний стоимости акций на бирже или его баталий со своими коллегами, которые постоянно оказывались на пути его продвижения к богатству и высокому положению. Все они — блевотина, — подумал Дэнисон. Изысканные мальчики из изысканных семейств, которые принадлежали к изысканным клубам; они и плевать-то на него брезговали, не говоря уже о том, чтобы допустить в свое общество. А что теперь? Те же самые клубы принимают жидов, черномазых и даже нищих! Все, что им нужно делать, это говорить, как какие-то актеры-педики, и покупать свою одежду от Поля Стюарта или какого-нибудь французского гомика. Он плюет на них. Он смеется над ними. У него был внутренний инстинкт уличного борца на рынке; он так монополизировал рынок, сделал так много, что эта дерьмовая фирма вынуждена была дать ему пост президента, иначе он вышел бы на улицы и поднял бы миллионы. Он формировал эту корпорацию до тех пор, пока она не стала самой хитрой и самой агрессивной фирмой на Уолл-стрит. Он добился этого, избавляясь от гнилых нытиков и глупых команд так называемых практикантов, которые съедали деньги и воровали чужое время. Он придерживался двух принципов, ставших святым писанием корпорации. Первый: «Побей цифры прошлого года или уноси отсюда ноги». Второй звучал так же выразительно: «Если тебя здесь не вышколили, то ты попал сюда вышколенным».
Герб Дэнисон никогда не задавался вопросом, любят его или нет, это его не волновало; теория, что цель оправдывает средства, великолепно ему подходила, спасибо. В Корее он намотал себе на ус, что мягкотелые офицеры часто получали в награду солдатский гроб, так как у них не хватало на поле боя жесткой дисциплины и еще более жесткой власти. Он чувствовал: его подчиненные ненавидели его общеизвестную храбрость до такой степени, что ему приходилось постоянно, не отвлекаясь ни на минуту, быть начеку, чтобы его невзначай не убило осколком американской гранаты; несмотря на понесенные потери, он был глубоко убежден, что эти потери были бы гораздо большими, если бы командовали какие-нибудь хлюпики.
Как нытики на Уолл-стрит:
— Мы хотим строить все на принципах доверия, Герб, сохранения целостности…
Или:
— Юноша сегодня — это сотрудник корпорации завтра, и к тому же преданный.
Дерьмо! От доверия, целостности и преданности нельзя получить ни грамма прибыли. Вы получаете прибыль от чужих денег, которые стоят всей их преданности, целостности и доверия! И он оказался прав, когда раздувал списки клиентов до такой степени, что перегруженные компьютеры уже готовы были лопнуть; привлекая таланты из других фирм и удостоверившись, что получил то, за что платил, он тщательно следил, чтобы приобретенные таланты тоже получали по заслугам.
Конечно, он был крутым, может быть, даже безжалостным (так многие говорили как ему в лицо, так и в печати), и это привело к потере на его жизненном пути нескольких хороших людей, но главным было то, что в процентном отношении он был все-таки в выигрыше. Он доказал это как в военной, так и в гражданской жизни, хотя в итоге в обоих случаях эта блевотина его доставала. В Корее полковой командир обещал ему при увольнении звание полного полковника, но это так и не произошло. В Нью-Йорке его имя носилось в воздухе как имя нового члена Правления директоров «Веллингтон — Мидлантик Индастриз», самого престижного правления в сфере международных финансов, но увы — опять прокол. В обоих случаях члены братства, связанные старыми школьными узами, подстрелили его в момент взлета. Поэтому он забрал все свои миллионы и сказал: «Идите вы все…»
И опять он оказался прав, потому что нашел человека, которому нужны были как его деньги, так и его незаурядные способности: это был сенатор из Айдахо. Своим удивительно звонким страстным голосом он произносил слова, в которые горячо верил Герб Дэнисон. Это был политик, умеющий веселить и развлекать свою растущую аудиторию и в то же время навязывать ей свою точку зрения.
Сенатор из Айдахо был высоким и обаятельным, с улыбкой, подобной которой не видели со времен Эйзенхауэра и Шерли Темпл, он знал множество анекдотов и проповедей, утверждающих такие древние ценности, как сила и храбрость, уверенность в себе и самое главное — для Дэнисона — свободу выбора. Герб прилетел в Вашингтон, и с сенатором был заключен пакт. За три года Дэнисон отдал всю свою энергию и несколько миллионов — плюс дополнительные миллионы от многочисленных пожелавших остаться неизвестными людей, которым он сделал состояние, — пока у них не возник боевой фонд, за который они могли бы купить папство, если бы оно действительно продавалось.
Герб Дэнисон рыгнул: белая, как мел, успокаивающая жидкость действовала, но недостаточно быстро; он должен быть готов к встрече, которая произойдет с минуты на минуту. Сделав еще два глотка и посмотрев на себя в зеркало, Герб с огорчением отметил, что его седые волосы продолжают редеть, с левой стороны резко выделяется пробор, посредине четко просматривается макушка его головы. Все это вполне соответствовало образу делового человека. Вглядываясь в зеркало, он пожалел, что его серо-зеленые глаза не слишком большие, и открыл их так широко, как только мог, но они все равно оставались слишком узкими. Да и небольшая складка под подбородком напоминала ему о необходимости делать упражнения или поменьше есть — ни то, ни другое ему не импонировало. И почему, черт побери, несмотря на все деньги, которые он тратит на свои проклятые костюмы, он вовсе не выглядит как мужчины в рекламных проспектах, которые посылают ему его английские портные. Тем не менее, у него был впечатляющий вид сильного человека, подчеркиваемый его прямой осанкой и выдающейся челюстью.
Он рыгнул еще раз и сделал еще глоток своего личного эликсира. «Проклятый Кендрик, сукин сын!» — выругался он про себя. Этот никто, который неожиданно стал кем-то, был причиной его злости и беспокойства… Ну, если быть честным с самим собой, а он всегда старался быть с собой честным, чего редко придерживался с другими, это был не некто сам по себе, если сумел воздействовать на самого Лэнгфорда Дженнингса, президента Соединенных Штатов. Дерьмо, кислятина, мочевина!!! Что задумал Лэнгфорд? (В своих мыслях Герб тут же осадил себя, заменив имя Лэнгфорд на слово «президент», и это его еще больше разозлило; администрация Белого Дома требовала как напряжения, так и соблюдения дистанции, а Дэнисон этого не выносил…) После вступления в должность Дэнисон на протяжении трех лет обращался к президенту по имени, но вот во время одного из балов Дженнингс спокойно сказал своему начальнику штаба тем своим мягким шутливым голосом, который источал показное самоуничижение и здоровый юмор: