Рита Хоффман – Моровое поветрие (страница 77)

Лука вздохнул. Каким бы умным Ораз ни был, традиции племени значили для него куда больше, чем здравый смысл.

– К тому же, – вдруг добавил тот, – если твой друг увидит, что я подпустил тебя к хворым, он шкуру с меня спустит.

– Ты Владлена боишься? – удивился Лука.

– Он изменился, – бросил Ораз. – Совсем другим стал. Не тянет к нему больше: он свет не источает.

– Ничего такого не чувствую, – пробормотал Лука.

– Потому что у тебя нет сердца, да и ваша связь разрушена.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сердце подарил ему с клятвой, а теперь, – Ораз постучал пальцем по груди Луки, – пусто тут. Клятвы тоже не стало.

Лука почувствовал, как на лбу выступила испарина. Он об этом не думал, даже не предполагал, что подобное может случиться.

– Не говори ему, – попросил он Ораза. – Прошу тебя.

– Ты вожак, как скажешь, так и поступлю.

– Не как вожак прошу, как друг. – Лука сжал плечо волкодлака. – И Данае скажи.

– Тогда я тоже тебя как друг попрошу: не подходи к хворым, если не хочешь, чтобы твой человек сшил из наших шкур зимнюю одежду. Или Ныгмет.

Что ж, это было справедливо. Лука кивнул.

С каждым новым рассветом ему становилось хуже. Силы словно утекали из тела, бросало то в жар, то в холод. Если бы он не знал, что люди без сердца мгновенно умирали, решил бы, что близится его час.

Хворых жителей Ярилова града отделили от основного стана, поставили ратников сторожить их, но людям это не нравилось. Они стенали с утра до ночи, проклинали царя, грозились ему злыми духами во снах являться. Они почему-то решили, что во всех бедах Елисей виноват, и никто не мог их переубедить.

Пока ратники во главе с Рыжем собирались в дорогу, Лука бродил по стану, слушал, что люди говорят, смотрел, как надежда тает в их глазах, и ему становилось так тошно, хоть в петлю лезь. Но хуже всего дела обстояли с больными.

Мор уродовал тела, иссушал их. Они не могли ходить, их ноги превращались в почерневшие бесполезные культи. На лицах пятна появлялись, напоминавшие плесень, и над этими пятнами облачка спор поднимались, которые ветер разносил. Лука не сомневался в том, что почти все люди вокруг больны, просто многие еще не знают об этом.

Самое страшное заключалось в том, что умерших никто не хотел сжигать. Боялись к ним прикасаться, ожидая, что тела истлеют в руках так же, как дитя, которое принесли во дворец. Не помогали ни уговоры, ни приказы – ратники и дружинники отказывались иметь дело с покойниками. Почерневшие тела лежали то тут, то там, люди их сторонились, не понимали, что без сожжения все станет только хуже.

– Будь проклят царь и вся его семья до седьмого колена, – зло бросил мужик, мимо которого Лука проходил.

Он хотел остановиться и проучить дурака, но не стал: задай Лука взбучку наглецу, люди вокруг тут же ему на подмогу кинутся, ведь все думали точно так же.

– Все плохо, – тихо сказал Ораз. – Многие люди ночью сбежали.

– И унесли с собой заразу, – сквозь зубы прорычал Лука. – Дурачье.

– Люди и так глупые, а от страха еще глупее становятся.

– Тут даже спорить не стану.

Лука вздохнул и направился к небольшому шатру неподалеку от царского.

За пологом было душно, но пахло куда лучше, чем на улице. На обитой тканью лавке сидел Всеволод. Он был бледен, темная повязка закрывала провалы, оставшиеся на месте глаз.

– Как ты тут? – Лука подошел к парню и положил руку на его плечо.

– Сижу, слушаю, – ответил тот. – Как глаза потерял, слышать стал намного лучше прежнего. И не нравится мне то, что из-за стен доносится. Темные времена настали.

– Я хотел бы поспорить с тобой, но спорить тут не о чем. – Лука тяжело опустился на лавку. – Боишься?

– Как сказать, – задумчиво произнес Всеволод. – Боюсь, конечно, но от страха пока не обезумел.

– Это уже хорошо. Народ на улице на бесноватых начинает походить.

– Можно ли все исправить?

– Мертвых не вернуть, а вот живых спасти еще можно. Так Рыж говорит, а ему я доверяю.

– А если охотник неправ? Что, если смерть ведьмы ничего не даст?

– Все помрем. Ваши земли опустеют, прости уж за правду. Люди не понимают, что хворь разносить нельзя, сбегают из стана, уносят с собой мор, чтобы великодушно поделиться им с ближним в соседней деревне.

– Какая жуть. – Всеволод зябко поежился, несмотря на царившую в шатре духоту. – И ты готов умереть вместе с остальными?

– А готовы ли горожане умирать? Нет конечно, но и выбора у нас не осталось. Если мор ко мне может пристать, то я уже хворый, даже если пока не почернел.

– Почернел?

Пришлось рассказать, как захворавшие выглядят. Всеволод побледнел пуще прежнего, отставил кружку и дрожащими руками принялся лицо тереть.

– И в страшном сне такое не привидится, – бормотал он, – это ж кем нужно быть, чтобы такую мерзость придумать?

– Вештицей. Или Зверем, как Рыж говорит.

– Елисей рассказал, кто он такой, этот ваш Зверь. Победить-то его можно вообще?

– Никому пока не удалось, да и на честный бой он выйдет вряд ли. Но раз считают его противником нового Бога, значит, только он и мог бы его уничтожить.

– Я к нашим богам обращался, – вдруг признался Всеволод. – Даже Морену звал, надеялся, что она меня услышит, ведь я прикасался к ней, видел наяву. Но ничего. Никто не пришел.

– Значит, нужно на себя надеяться, как и всегда. А коль помрем… Будем знать, что сделали все, что могли.

Они замолчали, обдумывая скверное положение дел, затем Всеволод нашарил руку Луки и сжал его пальцы.

– Елисей рассказал еще, что у тебя нет сердца. Хотелось бы мне верить, что это невозможно, но слишком много невозможного взаправду происходит в последнее время. Я, знаешь ли, устал влачить свое существование, и…

– Даже не думай, – резко прервал Всеволода Лука.

– Нет, дай мне закончить. Пожалуйста.

Лишь из уважения Лука замолчал, хоть и знал, к чему Всеволод клонит.

– Если понадобится тебе новое сердце, возьми мое!

– Ни за что.

– Лука!

– Нет, и всё тут! Ты из ума выжил?!

– Посмотри на меня!

Всеволод развел руки в стороны, и Лука увидел, что за время, проведенное в Яриловом граде парень заметно исхудал. Прежде он был крепким молодцем, сильным, пышущим здоровьем, а теперь от него лишь жалкая тень осталась.

– Я просыпаюсь во тьме, во тьме же ложусь спать. Мои дни похожи один на другой, хоть Елисей и отправляет ко мне гусляров и стряпух со снедью, но кусок в горло не лезет. Я изуродован, и мне кажется, что вместе с глазами Морена забрала часть моей души.

– Тебя просто заперли в покоях и берегут, как нежный цветок, – буркнул Лука, – а следовало бросить тебя в песочный круг и заставить бороться с молодыми парнями, чтобы дурацкие мысли в голову не лезли.

– Слепого?

– Именно. Запомни мои слова: если мы выживем в этой переделке, я тебе спуску не дам. Буду тебя гонять так же, как мой пленитель меня гонял, чтоб ему пусто было. И есть сразу захочешь, и жить, это я тебе обещаю. А про сердце больше говорить не смей: ты не складная игрушка, чтобы из тебя каждый мог забрать то, что ему приглянулось.

Всеволод долго молчал, прежде чем заговорить:

– Может, ты и прав. Раньше я всегда чем-то занят был, никогда дома не отсиживался, а теперь…

– И Елисею по шее дам за то, что превратил тебя в размазню. – Лука поднялся на ноги. – Не смей помирать, Всеволод, я вернусь и исполню свое обещание.

– Тогда и ты помирать не смей, – в тон ему ответил Всеволод. – Коль дал слово, изволь его исполнить.