Рина Кент – Бог Гнева (страница 6)

— Я бы сделал это. Я должен был бы это сделать. — Он дергает меня за волосы, заставляя вздрогнуть. — Но у тебя хватило наглости действовать мне на нервы, так что теперь у меня есть искушение просто... украсть твой последний вздох.

Мой глоток встречает металл дубинки, что подобно кирпичу на моей трахее.

Я качаю головой один раз, или настолько, насколько это возможно с его хваткой на моих волосах.

— Хотя у нас есть правило не убивать никого во время инициации... намеренно.

Я не упускаю из виду, как он делает ударение на последнем слове. Он говорит, что все равно собирается убить меня, а потом замаскировать это так, как будто это было непреднамеренно.

Это та часть, где предсказания и истории так сильно отличаются от реальности.

Я слышала много слухов о том, как Язычники избивают людей ради забавы и убивают, не моргнув глазом.

Но наблюдать это воочию или, что еще хуже, оказаться на месте жертвы — это ничем не отличается от того, когда тебя бросают в глаз бури и ты знаешь, что твои шансы на выживание ничтожно малы.

Никакое глубокое дыхание или рациональное мышление не спасет меня. Он уже в моей голове, и он знает это.

Он — мой единственный шанс выйти отсюда живой, и он тоже это знает.

Чего он не знает, так это того, что я отказываюсь падать без боя.

— Сначала трахни меня, — шепчу я, мой голос такой низкий, что я едва слышу его.

Все его тело замирает, как тогда, когда я шлепнула его по руке.

— Трахнуть тебя? — повторяет он медленно, как будто пробует слова на вкус.

Я киваю.

Он отпускает мои волосы, проводит рукой по точке пульса в моем горле, оставляя мурашки по коже, прежде чем прикоснуться к груди через рубашку. Его прикосновения дикие, почти карающие, когда он впивается пальцами в кожу.

— Почему?

Мне требуется все, чтобы оставаться собранной, несмотря на пульсацию и тупую боль в чувствительной плоти моей груди.

— Я не хочу умереть девственницей.

Впервые с тех пор, как я увидела человека в Оранжевой маске, в его глазах вспыхивает свет, но это не интерес. Скорее садизм.

Возбуждение от чего-то.

Чего, я не знаю.

— Я не трахаю девственниц. С ними не очень хорошо трахаться. Без обид. — Он говорит это, подразумевая каждую обиду за этими словами. Затем он отпускает мою грудь, но только для того, чтобы он мог залезть под мою рубашку, сдвинуть верхнюю часть лифчика вниз и ущипнуть мой сосок.

Кожа перчатки настолько жесткая, что я хнычу, но он воспринимает это как приглашение и перекатывает его между пальцами в перчатке в тревожном, спокойном ритме, а затем жестоко сжимает.

Я опрокидываюсь навзничь, так как давление на мою шею усиливает ощущения. Или лучше. Честно говоря, я понятия не имею.

Это первый раз, когда я переживаю нечто подобное после того опыта, который похоронила в черных глубинах своей души.

С тех пор я была ханжой Сесилией, «почему все помешаны на сексе» Сесилией, «ботаничкой, которая учится в университете только потому, что хочет учиться» Сесилией.

Единственное исключение — он. Тот, кому я делаю одолжение и из-за кого я оказалась в таком затруднительном положении.

Меня лапал и трогал незнакомец в маске после того, как я нагло предложила ему трахнуть меня и откровенно призналась, что я девственница, хотя все считали, что это не так со времен средней школы.

Я сказала это, чтобы ослабить его бдительность, чтобы могла сбежать, но с таким же успехом могла сделать все наоборот.

С самого начала я его не интересовала, поэтому он устранил меня, как и всех остальных участников, но я пошла дальше и несколько раз неосознанно провоцировала его, и теперь он не хочет меня отпускать.

— Скажи мне. — Он снова сжимает мой сосок, и грубое прикосновение его кожи к моей нежной заставляет меня задыхаться. — Что шикарный человек из КЭУ делает на посвящении Язычников?

Как он уловил это после того, как я приложила столько усилий, чтобы замаскировать свой акцент?

— Я задал вопрос. Где твой ответ?

Я смотрю на него, и его глаза снова загораются.

— Прекрати так на меня смотреть, а то я могу тебя трахнуть, в конце концов, только для того, чтобы увидеть, как эти глаза наполняются слезами.

Больной ублюдок.

Я не сомневаюсь, что он сделает все это и даже больше. Он стал таким непредсказуемым с тех пор, как я впервые заметила его слежку за теми парнями.

Как раз когда я собираюсь придумать способ побега, чтобы не попасть в еще более серьезные неприятности, с другой стороны участка раздается шум.

Мы смотрим в ту сторону и видим, как Белая Маска и Желтая Маска преследуют группу людей, а Желтая Маска маниакально смеется.

Я не думаю об этом, наступая на ногу Оранжевой Маске. В тот момент, когда его хватка ослабевает, я уворачиваюсь и бегу.

Я не смотрю назад. Я не жду, пока он догонит меня. Я бегу, бегу и бегу.

Мое сердце застревает в горле, и единственное, о чем я думаю, это как, черт возьми, у меня не случился приступ паники, как я делаю всякий раз, когда оказываюсь в любой сексуальной ситуации.

И самое главное, почему мои бедра сжимаются, пульсируют и требуют, чтобы я вернулась к этому безжалостному незнакомцу?

Глава 3

Сесилия

Это чудо, что мне удалось добраться до общежития и пробраться в квартиру, которую я делю со своими друзьями детства, не попавшись на глаза.

Не горит свет, и единственный звук — меланхоличная виолончель, доносящаяся из комнаты Авы.

Если она увидит меня в таком виде, покрытую царапинами, с дыркой на джинсах и бешеным взглядом в глазах, она обязательно заведет допрос, полный драмы.

Много драмы.

Я снимаю обувь у двери и на цыпочках прохожу через всю гостиную, морщась каждый раз, когда порез на колене и раны на руке пульсируют.

Оказавшись в своей комнате, закрываю дверь, прислоняюсь к ней, а затем сползаю на пол, прижимая ноги к груди.

Мои ногти ноют от боли, когда я смотрю на стены, полностью покрытые страницами из моих любимых манг. Под тусклым освещением фигуры кажутся теневыми, как будто они могут стать реальными и спрыгнуть вниз рядом со мной.

Именно в этом я нахожу утешение — в образах вымышленных персонажей.

Я никогда не была из тех, кто просит помощи у друзей или рассказывает им о том, с чем я борюсь. Все видят во мне материнскую фигуру, решателя проблем и слушателя.

Всякий раз, когда я жажду, чтобы меня выслушали, ногти впиваются мне в грудь, запрещая двигаться. Не искать убежища ни в ком, кроме себя и вымышленных персонажей, которых не существует и у которых мало шансов дать дельный совет.

Мои пальцы нависают над поврежденным коленом, и я стону от боли, когда касаюсь разорванной кожи.

Но это не единственное ощущение, терзающее меня. Нет. Это нечто гораздо более сильное и разрушительное.

Боль может начаться с моей кожи, но закончится она в темных уголках моей психики. В неизвестных безымянных местах, о существовании которых даже я не подозревала, пока они не ударили меня по лицу сегодня.

Мои пальцы скользят от колена к краю рваных джинсов, пробегая по бедру. Я вздрагиваю и сжимаю ногу, когда касаюсь бедра.

Что-то гораздо более сильное, чем боль, пронзает меня, и мои пальцы дрожат, прежде чем переместиться вверх и провести по моей груди.

Та самая грудь, которую Оранжевая Маска так жестоко схватил, мучил и впивался в нее пальцами, пока я не задыхалась. Но сейчас ощущения совсем другие. Плоть нежная, соски болят, но прежнего электричества больше нет.

Я поднимаю другую руку, обхватываю ею горло и сжимаю. Как клюшка для гольфа, которая раздавливала мою трахею. Я крепко сжимаю и держу, но никакого давления моих изящных пальчиков не хватает, чтобы воссоздать тот же образ.

Нет пальцев в грубых перчатках, сжимающих мой сосок, нет стены мышц у меня за спиной. Ничего.

Я опускаю руки по обе стороны от себя. Что, черт возьми, я делаю?