Питер Страуб – Темная материя (страница 58)

Он вспомнил, как в детстве украл швербот с частного причала, как искал отца, и ему снова захотелось бежать прочь.

Словно из распахнувшегося в пространстве окна, на него выплеснулся хриплый шум вечеринки: жуткий визг-смех, голос с интригующим, агрессивным заявлением. Когда он протрубил ту же фразу, все вновь исчезло, будто окно захлопнул ветер или гигантское радио внезапно потеряло сигнал. В наступившей тишине зазвучали два голоса. И хотя Ботик не мог разобрать слов, голоса показались знакомыми, более чем знакомыми — дорогими и близкими, голоса ангелов-хранителей его детства. Ботик понял, что нельзя упустить ни одного слова. Их появление означало: они вернулись ради него, они разыскивали его. И поэтому просто необходимо расслышать, что они говорили.

Собака шагнула вперед, умирающее солнце окрасилось ржавым. Более низкий голос произнес: «Тебе не кажется… (невнятное бормотание)… что нам надо?..» Второй голос ответил: «…Мне надо то же, что и тебе…»

В голове у Ботика что-то щелкнуло и встало на место, и он понял, кто разговаривал там, на озере. Первый голос принадлежал Спенсеру Мэллону, а второй — Дональду Крохе Олсону.

— Он такой неопытный, — сказал Мэллон.

— Мы — как раз то, что ему нужно, — сказал Кроха.

Не раздумывая, Боутмен отвязал швартов, шагнул с причала на палубу и оттолкнулся. Будто со стороны он увидел, как делает это, потом проделал это шаг за шагом, не заботясь о последствиях. Когда шлюп должен был остановиться, потеряв инерцию, неизвестно откуда взявшийся ветерок в странном маленьком мире вокруг него надул желтый спинакер и, к изумлению Ботика, вывел лодку в озеро.

Его нельзя назвать никудышным моряком, он знал и умел достаточно, чтобы не завалиться на борт и добраться до места назначения, но сейчас Ботику препятствовали два серьезных обстоятельства. Из-за отца он не любил плавание под парусом, поэтому у него недоставало опыта; и еще он никогда не выходил на паруснике, оснащенном одним только спинакером. Насколько он знал, не выходил никто, по крайней мере добровольно. Спинакер — парус дополнительный, с ним быстрее можно идти по ветру, но грот он не заменит.

Ботику пришлось править, пользуясь и рулем и спинакер-гиком, но сначала он уравновесил парус — невыполнимая задача в условиях безветрия. Когда ударил подходящий бриз, пришлось карабкаться, чтобы зацепить фал и шкоты за три угла, и, пока он тянул за шкоты, лодка опасно кренилась и отчаянно кружила на месте, едва не черпая бортом воду. Ботик подумал, что здесь нужны три человека: одному рулить, второму следить за креном, третьему управляться с мачтой. В одиночку же пришлось биться, чтобы хоть как-то управлять яхтой. Пока Ботик, откинувшись назад, тянул изо всех сил веревки, причалы исчезли, и он понятия не имел, куда его снесло. Воздух становился все синее и синее, хотя оставался прозрачным. Солнце пропало, и вода стала казаться почти черной.

Внезапно шум вечеринки обрушился на него будто из-за угла, если бы на озере существовали углы. Визжащая женщина, орущий безумец, суматоха тараторящих голосов: Ботик приветствовал их возвращение. Он рассматривал его как приказ, как призыв к оружию. Когда свежий ветерок наполнил парус, он потянул шкот, и, словно рванувшая из-за калитки борзая, шлюп устремился к невидимой вечеринке. Иногда шум пропадал, и два знакомых голоса звучали в тишине. Он выхватывал интонации, но слов не разбирал.

Ботик увидел длинный пляж, окаймленный деревьями: остров, но как будто нарисованный. Вдоль края песчаной полосы низким облаком плыл тусклый туман, обтекая стволы. Промедли Ботик — вылетел бы на мель и угробил шлюп. Изо всех сил он налег на румпель, и суденышко развернуло бортом к ветру. Желтый парус обвис. Все вокруг замерло.

Сквозь оглушительные удары сердца Ботик расслышал голос Спенсера Мэллона:

— Тигр — это принцесса, а принцесса — это тигр, но об этом никто[42]…

Не задумывается? Не понимает?

Боутмен скользнул в воду и почувствовал, как коченеет от холода. Что-то скользкое, вроде гниющих водорослей, обвилось вокруг лодыжек и опалило ступни. Лишь огромным усилием он высвободил ноги из жгучей хватки, и так — с каждым шагом, пока двигался к берегу, толкая суденышко к пляжу. Когда киль царапнул дно, он вырвался из водорослей, шагнул на песок и вытащил лодку на три четверти корпуса из воды.

Ботик был почти уверен, что голоса доносились из леса. Едва различимые звуки, которые запросто могли быть голосами людей, по-прежнему слышались из-за деревьев. Как только он миновал полосу песка, низко стелющийся туман вдруг полетел с удвоенной скоростью и окутал его, закрыв видимость. Ботик закричал:

— Спенсер! Спенсер Мэллон! Помогите!

Никто не ответил, и он побрел вперед; настроение прыгало от надежды к отчаянию. Его завлекли на этот остров, поскольку наверняка на береговой линии озера Мичиган между Милуоки и Чикаго такого места нет. Мир сделался мрачным и мертвым, и мертвый мир захватил его в плен. Он вытянул руки в стороны, сделал шаг, другой…

Туман холодил кожу и просачивался в нос и рот. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким потерянным. Что с ним произошло?

Когда безумные голоса прилетели через водное пространство, мир вокруг него изменился. Трава, которая не была травой, умирала под ногами, озеро сделалось гигантским кровоподтеком, солнце остыло и окрасилось в ржавый цвет, эта жуткая неживая собака… Темнеющий мир уговорил его взять шлюп без грота и завел в свое ужасное сердце, на этот «как бы остров», где он ничего не мог разглядеть из-за тумана с запахом аммиака и привкусом хлора.

Он велел себе хотя бы двигаться вперед. Протянув руки, кашляя, Ботик сделал шаг и почувствовал, как пальцы коснулись ствола дерева. Он вел себя как последний дурак, и вот он, тупик. То, что он угнал отцовскую яхту, казалось ему жестокой шуткой.

Голос Спенсера Мэллона — точно он! — вновь раздался в глубине леса, и Ботик пошел на звук. Толстая ветка оцарапала лицо, запустила пальцы-прутики в волосы. Ботик изо всех сил постарался не вскрикнуть, хотя кричать ему сейчас хотелось больше всего. Он высвобождал волосы и слушал, как Мэллон говорил — по-видимому, вел беседу. Прикрывая голову руками, Ботик двинулся мелкими шажками к неумолкающему голосу. Глаза щипало, он болезненно жмурился и видел перед собой лишь плотную вату тумана.

Голос Мэллона говорил: «…Подобрал отрезанную руку и отшвырнул в угол… собака… утащила руку на двор, кисть раненого… отпил из стакана…»

— Липкого от его же крови! — закричал Ботик, вспомнив, что его кумир рассказывал в нижнем зале итальянского ресторана. — Стакан был липким от его собственной крови.

Сценка в нижнем зале вспомнилась ему от начала до конца, будто сохраненная под стеклянным колпаком. Он видел коварного красавца Мэллона за столом в окружении эффектных женщин. Ботик мысленно всматривался в четкую картину, всплывшую в памяти. Мэллон резко повернул голову и сощурился на что-то, видимое только ему: фигуру, внезапно появившуюся и почти мгновенно исчезнувшую. Ботик спросил: «Вы видели собакоподобных?»

Из-за дальних деревьев, тоже окутанных туманом, прилетел голос Крохи: «…Что нужно ему, то нужно всем нам, что надо сейчас…»

— Кроха! — заорал Ботик. — Блин, да вы двое — именно то, что мне нужно!!!

«…Липкий от его собственной крови, чувак… а собака разодрала руку в клочья…»

Глаза по-прежнему жгло, и глотку словно ободрало туманом, которого он наглотался. Серые клочья вились вокруг мощных деревьев, зависали между стволами паучьими сетями. Ботик углублялся в лес, туман таял.

«…клочья… суставы и хрящи… капали с черной морды…».

Ботик ощущал, что его цепко держат два противоречивых состояния. Он ликовал и был почти счастлив, но чувствовал, что его вот-вот вырвет. Над его ликованием, казалось, насмехалась какая-то скрытая, неявная ошибка, циничная и издевательская темнота, как-то связанная с картиной отсеченной человеческой руки, истекающей кровью в жуткой пасти.

— Эй, я здесь! — крикнул Ботик, недоумевая, почему его не слышат.

Продираясь через тонкие низкие ветки, он сделал еще пару шагов вперед и был вынужден остановиться, открыть рот и согнуться. Желудок больно сжался, но ничего не вышло наружу. «Это отравленный туман, — подумал он и тут же сказал себе: — Нет, туман не ядовитый, и не от него меня рвет».

Тошнота прошла.

«…Этот безрассудный молодой идиот, — говорил Мэллон. — …мудрости, капелька ее дала о себе знать».

— Нет, — сказал Ботик, — вы имели в виду другое.

«Насилие вплетено в ткань нашего времени…»

«Рождение есть насилие».

— «Божественные искры стремятся к воссоединению»[43], — процитировал Ботик и пригнулся под ветки и редеющий туман. — И ведь так оно и есть?

Мягкий нежно-голубой свет заливал небольшую поляну в зарослях, видимую лишь в те мгновения-вспышки, когда между деревьями мелькал человек со светлыми волосами, говоривший: «Мы живем во время глобальной перемены».

Сердце Ботика разрывалось от любви:

— Спенсер. Спенсер Мэллон. Оглянитесь!

Скорее всего, Мэллон слышал его голос, однако не обратил внимания. Ботик опрометчиво прибавил ходу, наталкиваясь на стволы деревьев и спотыкаясь о корни, похожие на змей. Он разодрал веткой лоб, струйка крови скользнула по щеке. Ладонью он размазал кровь по лицу, вытер руку об рубашку, оставив широкий неровный мазок. Не дойдя футов десяти до поляны, Ботик увидел основу и смысл своей жизни — Спенсера Мэллона, спиной к нему, в джинсах, хлопчатобумажной рубашке, куртке-сафари и башмаках Dingo. Его волосы, жесткие на вид и чуть длинноватые, покачивались в такт шагам. Даже со спины он выглядел потрясающе молодым.