Остин Райт – Островитяния. Том второй (страница 37)
— Хотелось бы, но это зависит от погоды…
— И от Дона. — Она пожала плечами и вздохнула. — Я увижу его, как только вернусь. Можно я скажу ему, что вы хотите пойти с ним через месяц?
— Конечно, будьте так любезны.
— Интересно, чем все обернется, — сказала Наттана, помолчав.
— Вы имеете в виду Договор?
— Нет, я про Верхнюю усадьбу… Вам может там все показаться другим, и я — тоже.
— Я не боюсь перемен.
Обернувшись ко мне, девушка улыбнулась:
— Такой шум…
Подойдя к рычагу, я поднял его. Маховик неохотно замедлил свое вращение и остановился, но шум воды на плотине стал слышнее.
— Эк ничего не говорил об… отце?
Я повторил рассуждения Эка, стараясь быть как можно точнее.
— Но, — заключил я, — он говорит, что в Верхней усадьбе все будет иначе, потому что им с Аттом старый порядок кажется самым лучшим.
— Он так и сказал? — спросила Наттана, снова глядя в огонь.
— Да, и еще — что мне, пожалуй, будет интересно это знать.
— Мм, — тихо протянула девушка, словно что-то отмечая про себя.
— Я не совсем понял, что он хотел сказать, — продолжал я.
Наттана протянула руки к огню:
— Ах, я думаю, он имел в виду новые правила, которые завел отец. Сами видите, они сильно отличаются от того, что было…
— Но что же все-таки значит эта «старая жизнь»?
— Ну разные обычаи…
— Эк сказал, что они могут послужить опорой.
— Да, но обычай не должен превращаться в правило.
— В чем же разница, объясните, Наттана.
— Обычаю вы следуете сами, когда считаете это нужным или когда сомневаетесь в чем-то. Обычай — это то, что большинство людей в большинстве случаев полагает лучшим, но вы можете не следовать обычаям, если у вас есть на то основания. А вот правилам вы обязаны подчиняться всегда, есть к тому основания или нет. Те, кто верит в правила, как отец, считают, что каждого нужно заставлять следовать им… Вряд ли я смогу объяснить лучше…
Объяснения Наттаны показались мне весьма разумными.
— Скажите, — обратился я к девушке, — а чего касаются эти обычаи?
— Того, как человек живет.
— Интересно, почему Эк решил поговорить со мной на эту тему.
Какое-то время Наттана не отвечала, потом сказала уже совсем другим голосом:
— Я обещала Маре, что буду шить с нею.
— Ах, только не уходите так скоро!
— Еще немножко я могу побыть. Тут хорошее место для работы.
— Как ваше платье? Высыхает понемногу?
— Ах, я сейчас загорюсь! Мои ноги!
Девушка взглянула на меня с притворным испугом, улыбнулась и сделала шаг вперед.
— Знаете, я уже много лет не была в местах, совершенно для меня новых. Правда, я ночевала здесь, но мы приехали запоздно, а уехали очень рано. Так здорово! Думаю, что, раз Верхняя усадьба близко, я, пожалуй, приеду сюда весной.
— Вам здесь нравится?
— Долго я бы здесь не могла оставаться. Здесь все такое тесное. Но место тихое и приятное, верно? Скажите, вам бы хотелось иметь такую усадьбу? — Она обернулась ко мне.
— Почему бы и нет, разумеется.
— Мне все никак не привыкнуть, что у вас нет поместья! Иногда я представляю себе, что оно у вас есть, и начинаю фантазировать — какое же оно, словно это и впрямь правда! Я даже видела его раз во сне. И во сне оно было именно такое, а не тока и амбары, как у вас дома. Кругом рос густой лес. Я приехала к вам в гости, и мы обошли каждый уголок. Но одно было странно в том сне — там не было ни одного дома. Где же вы спите, Джонланг?.. Может, сон — еще одна причина, по которой мне хочется, чтобы у вас было свое место. Странно, когда человек не чувствует
— Что случилось, Наттана?
— Дело не во сне. Я вспомнила свой дом, и мне захотелось плакать. Нет наказания более жестокого, чем выгнать человека из дому! Конечно, братьям и Эттере хорошо в Верхней усадьбе: они будут строить свою жизнь там, и их
— Я понимаю, Наттана!
— Не знаю… это невозможно!
— Я умею жалеть, и мне очень жаль вас.
— Да, это верно, и это мне помогает.
Сердце мое забилось, я взял ее руку. В первое мгновение она попыталась отнять ее, но потом уступила, и пальцы наши сплелись. Неожиданно стало очень тихо; мысли застыли, как и слова, готовые сорваться с языка.
Наттана еле слышно вздохнула:
— Не думайте, что я это все подстроила.
— Но ведь вы не против, Наттана?
— Не знаю и не хочу знать.
Перед тем как уйти, мы затушили все еще тлеющие в очаге дрова. Пламя угасло, стало совсем темно. Взяв кочергу, Наттана засыпала последние угольки золой. Они гасли один за другим, и фигура девушки таяла во тьме. За окнами просвечивала бледная, выцветшая синева.
Я подал Наттане плащ, она надела его, расправила складки. Я тоже надел плащ и взял ее за руку.
— Разрешите, я поддержу вас, — сказал я. — Тут кругом много всего набросано, вы можете оступиться.
Маленькая, пухлая, но крепкая ладонь лежала в моей, почти не противясь.
В воздухе еще мерцал рассеянный свет. Редкие снежинки кружились в воздухе. Наттана темной фигурой застыла на пороге, пока я закрывал тяжелую дверь.
Послышался слабый вздох.
— Вы не прочь прогуляться немного? — предложил я.
— Да, — раздался тонкий голосок.
Мы пошли к мосту. Вода глянцевито поблескивала, переливаясь через край плотины, но темнота скрадывала движение потока, и только гулкий плеск доносился до нас, и брызги влажно оседали на щеках.
Наттана шла медленно — темное пятно в белом мерцании снегопада; мягкий и холодный снег доходил до лодыжек. Мы шли по дороге, которая вилась между обступавшими ее черной стеной деревьями. Снежинки то и дело мягко обжигали лицо, тут же тая. Небо вверху было мутно, однако сквозь млечную его белизну мелькали то здесь, то там черные тени пролетавших птиц. Все вокруг застыло в тишине, нарушаемой лишь далеким, ровным урчанием воды…
И все же было как-то невесело, и мы повернули к дому.
Исла Файн с братом уже вернулись, когда мы с Наттаной вошли, оставив за дверью сырую, вьюжную ночь. Они выехали из Города вчера рано утром и за день успели миновать Ривс по дороге в Тиндалу с тем, чтобы сегодня, 22 июня, прибыть в усадьбу с наступлением темноты.
Тем же вечером в гостиной они рассказывали о последних политических событиях. Наттана сидела, как всегда, в непринужденной позе, легко перекинув ногу на ногу и упершись носком в пол. Она шила в свете стоявшей рядом лампы. Свет заставлял вспыхивать волосы на ее слегка склоненной голове то рыжиной, то золотом. Юное, здоровое существо с девичьими косами и голыми, не прикрытыми чулками коленками. Удивительно, но столько мыслей, знаний и сообразительности крылось в этой маленькой головке. Эк сказал, что ей еще далеко до взрослой женщины. Ей исполнилось двадцать два, а мне через три дня стукнет двадцать восемь. Пожалуй, никогда еще Наттана не вызывала во мне столь нежных чувств.