Остин Райт – Островитяния. Том третий (страница 40)
— Иногда все кажется так просто, но в другой раз… Я очень много думала, пока ехала сюда, и сама удивлялась своей смелости! Потом рассказала о своих чувствах Дорну. Мне обязательно надо было выговориться. Я сказала ему, что боюсь, что не принесу тебе счастья, и это единственное, что меня пугает и тревожит, единственная моя забота. Еще я сказала, что понимаю — у тебя уже есть своя жизнь, которой ты доволен, в которую ушел с головой, но я ничего о ней не знаю и боюсь, что мне не найдется в ней места. Дорн ответил, что я не должна переживать, принесу ли я тебе счастье или нет, и мне больше следует думать о себе, о том, чтобы постепенно взрослеть. Он объяснил, как я могу сделать счастливой свою жизнь в нашем поместье. И еще сказал, что я не должна пугаться тишины и одиночества — надо научиться подолгу жить не думая, просто тем, что я вижу, слышу, чувствую. Сказал, чтобы я остерегалась решать трудные вопросы мысленно, умом! И еще — что ты не из породы «ваятелей», и он уверен — ты понимаешь, что мне еще только двадцать, и я буду меняться и взрослеть, и ты полюбишь меня именно как человека, который растет и взрослеет. Он сказал — я как гусыня, откладывающая для тебя золотые яйца, которые принесут тебе счастье, и если я хочу делать это хорошо, мне следует прежде всего заботиться о своем здоровье и душевном покое. Но я не должна все время думать только об этом, иначе впаду в тоску, которая иссушает душу и тело… Конечно, он немного надо мной подшучивал… И я все спрашивала себя, о чем он на самом деле думает больше — о твоем счастье или о моем. Уверена — о моем.
— Он думал о нас обоих.
— Он сказал, что мы с тобой как пара гусей… и тогда мы стали спорить, откладывают ли гусаки яйца. Дорн заявил, что да, а нам нужно постараться стать здоровыми, плодовитыми гусями — тогда счастье придет к нам само!
— Разве это плохой совет? — спросил я.
— Не знаю. Если ему последовать… У меня будет чувство, словно я в чем-то обделена.
— В чем, Глэдис?
— Я хочу быть для тебя всем! — с жаром воскликнула она. — Ведь я так люблю тебя!
Я был глубоко тронут, и в то же время мне стало несколько неловко…
— Мы будем работать в нашем поместье, — ответил я. — И мы вместе придумаем, куда направить ту силу любви, что есть в нас.
— Но я ничего не знаю о том, как вести хозяйство!
— Ну, это лишь малая часть жизни… да и я тоже мало что знаю!
Я сел и взял ее руку, безвольно лежавшую у нее на коленях и еще хранившую тепло перчатки. Стоило мне коснуться ее, как все кругом изменило цвет, словно темное облако закрыло солнце и приглушенный теплый свет залил землю…
— Вот оно — время любить, — сказал я. Глэдис испуганно, с тревогой взглянула на меня… «Но это невозможно… — подумал я. — Лучше — снова в дорогу».
Мы поехали дальше. Солнце склонилось над болотами, и свет его ровной золотистой дымкой лег на пригорки и ложбины. Через час мы въехали в тихий, темный лес. Я не стал говорить Глэдис, что ждет нас за лесом, и, когда мы неожиданно выехали на берег реки, возвышающийся над синими водами и протянувший длинные сумеречные тени Доринг — с его разноцветными домами и кровлями, садами, стенами и деревьями, с его скалистыми берегами — поразил ее своей необычностью. Пока мы поджидали паром, я, чувствуя переполнявшую меня радость, разглядывал словно светящееся в лучах низкого солнца лицо Глэдис, изумленное и счастливое, которое залегшие под глазами усталые морщинки делали еще милей и дороже.
Подъехав ко мне совсем близко, она сняла перчатку и взяла меня за руку:
— Он в точности такой, каким ты его описывал. У меня так и стоят перед глазами все те места, о которых ты писал. Ты должен писать, Джон, — продолжала она, заглядывая мне в глаза. — Ты можешь. Таким талантом нельзя пренебрегать.
Но мысль о писательстве казалась сейчас бесплодной, сухой абстракцией.
— А тебе надо снова заняться живописью, — ответил я.
— Я обязательно попробую, милый!
— Нам обоим нужно что-то в этом роде, — сказал я, и беспричинное дурное предчувствие шевельнулось в душе.
— Почему «нужно»? — переспросила Глэдис. — Потому что настоящих фермеров из нас не получится? Я уже пыталась представить тебя фермером.
— Мы едем домой вовсе не затем, чтобы стать фермерами.
— Но ведь поместье на реке Лей — это ферма, разве нет?
— Не совсем.
— Тогда что?
— Это моя
— Неплохо бы иметь хороший островитянско-английский словарь! — воскликнула Глэдис.
— Каждый должен сам давать определения вещам… если определения вообще нужны.
Рука Глэдис лежала в моей. Мне хотелось до боли стиснуть ее пальцы.
— Кто-то идет, — быстро сказала она, отдернув руку… — Я приехала в Островитянию, так что об этом не беспокойся.
— Ты приехала жить со мной, а не затем, чтобы кем-то стать.
— Если нам это не понравится, можно попробовать что-нибудь еще. Не обязательно же быть фермерами.
Виски у меня сжало — я снова почувствовал неловкость.
Понемногу на каменной пристани собирались ждущие парома верховые. Паром причалил. Люди, ехавшие из города, сошли на берег, а мы заняли их место. Глэдис стояла рядом со мной, за ней, опустив головы, — обе наши лошади.
— Ты был прав, — сказала Глэдис. — Никто не обращает внимания на мой вид. А ты заметил: когда вон та женщина спускалась с лошади, юбка у нее поднялась выше колен!
— Здешние женщины не боятся, если кто-то увидит их колени.
— Похоже, им это даже нравится.
— Они совершенно об этом не думают, во всяком случае не больше, чем американки о том, что могут увидеть их руки.
— Но это разные вещи!
И опять мне стало неловко.
— К виду коленей ты привыкнешь, — сказал я.
— Я? Да я и не думала об этом.
— Если ты про здешних мужчин, то они не считают вид женских коленей неприличным.
— Интересно, смогу ли я когда-нибудь…
— Мне твои колени уже удалось увидеть.
— Но теперь я принадлежу тебе, — ласково сказала Глэдис, и у меня не хватило духу спорить дальше.
— У тебя очень красивые колени, — сказал я, — не слишком круглые и соразмерные.
— Неужели женщину можно больше любить только оттого, что тебе одному принадлежит ее тело?
— Ее любят за то, что она такая, какая есть, и за ее чувства.
— Значит, ты не против?
— Глэдис, я не против всего того, что для тебя естественно, даже если тебе вздумается показывать всю себя.
— Правда?
— Правда — если за тем, что ты делаешь, стоят не просто чувства, но чувства Глэдис.
Она слегка вздохнула, с удивлением и несогласием.
— Я чувствую, что принадлежу тебе, — сказала она, — но иногда ты словно хочешь оттолкнуть меня.
— Нет… я хочу, чтобы ты сама пришла ко мне.
— Кажется, в тебе опять заговорил островитянин!
Я не ответил и задумался. Доринг был уже совсем близко.
— Вон там Дворец, где мы остановимся, — сказал я.
Глэдис взглянула в ту сторону, куда я указывал, и не смогла сдержать возгласа изумления при виде квадратной формы здания, возвышавшегося над террасами садов, спускавшихся к каменной набережной. Верхняя часть его была озарена солнцем, нижние этажи уже погрузились в тень.
— Как красиво, Джон! — воскликнула Глэдис. — Никогда не видела ничего подобного!
Я взял ее за руку, и она благодарно и покорно прильнула ко мне.
Мост, крутой аркой изогнувшийся над каналом, ведущим к набережной, по словам Глэдис, напоминал венецианские. Я показал место, где Дорн XVII отражал атаки португальцев, и сказал, что, вполне вероятно, на нем была тогда та самая кольчуга, с которой сняли обручальное кольцо. Сев на лошадей, мы проехали по узким извилистым улочкам, местами поднимаясь по отлогим ступеням, и это напомнило Глэдис городок Кловелли в Квебеке.
Дворецкий провел нас в комнату, где я уже не раз останавливался; окна ее выходили на ту северо-восточную оконечность Острова, что так напоминала нос корабля, а дальше виднелась река с невысокими зелеными берегами и плодородные равнины.
Глэдис опустилась в кресло и удивленно, словно только что заметив это, сказала, что очень устала.