Остин Райт – Островитяния. Том третий (страница 27)

— Когда вы едете? — спросила Глэдис.

Я довольно неохотно рассказал ей о своих планах и о том, что прибуду на Остров не раньше двадцать третьего февраля.

— Там я встречусь с Дорном, — продолжал я. — Он предложил мне на выбор два поместья. Одно из них — единственное в своем роде. В нем разводят лошадей, и расположено оно на плоском выступе скалы, высоко над узкой долиной, окруженной горами. Это романтичное, дикое, суровое, прекрасное место. Другое мало чем отличается от сотен остальных, стоит оно на приветливой холмистой равнине, довольно далеко от гор, на берегу реки, по которой не ходят больше суда, но там есть место, от которого до моря всего восемь миль… Я пока не знаю, какое выбрать.

— А какое хотят оставить за собой Дорны?

— Не знаю.

— Пожалуй, иностранцу не следует претендовать в чужой стране на что-то уникальное, — сказала Глэдис, — а впрочем, не знаю, что вам посоветовать.

— А что вам больше нравится, Глэдис?

— На вас это никак не должно повлиять. Да я и сама не знаю.

— Можно я еще расскажу вам о них?

— Если хотите.

Тогда я подробно описал ей обе усадьбы. Она слушала внимательно, молча, с мудрой улыбкой. Глаза ее ярко светились, румянец рдел на щеках, и по мере того, как я говорил, она становилась все более волнующей и желанной.

Я поскорее закончил свой рассказ, иначе, останься я рядом с Глэдис еще чуть дольше, я не устоял бы и разрушил с таким трудом возведенное здание.

— Мне пора, Глэдис, — сказал я.

Она тоже поднялась, с удивленным выражением на лице. Я взял ее за руку, почти прохладную в моей горящей ладони.

— Мы еще повидаемся до моего отъезда, — сказал я.

— Ах, пожалуйста, нет! Ступайте и не беспокойтесь обо мне, даже не вспоминайте, по крайней мере пока не приедете. Но напишите мне хотя бы одно письмо.

Ее пожатие было уверенным и крепким — за ним чувствовалась вся она, неколебимая и в то же время податливая, мягкая, желанная каждой частицей своей души и тела.

— Я обязательно напишу.

— До свидания, Джон.

— До свидания, Глэдис.

На мгновение воздух словно всколыхнулся от других, так и не сказанных слов.

Дул холодный, порывистый ветер, и небо над головой зияло черным беззвездным покрывалом, где терялись отвесно уходившие ввысь стены зданий, правильными треугольниками обступивших голую, залитую асфальтом улицу. Я шел так быстро, словно за мной гнались. Островитяния казалась несбыточной мечтой, мое решение — нереальным. Америка, Нью-Йорк привязывали меня к себе узами кровного родства, которые я не в силах был порвать. Я думал о Глэдис, которую не увижу по крайне мере семь или восемь месяцев. Я желал ее. Мне хотелось сорвать с нее ее красное платье, коснуться ее обнаженного тела… Я даже не попытался открыть дверь. Я чувствовал — хотя и не знал наверняка, — что она распахнется мне навстречу. Мне была дана возможность, но я, похоже, упустил ее, стремясь к неведомому в Америке совершенству, слишком возвышенному для здешней запутанной, смятенной жизни… Как глупо было даже думать об ании здесь. Мне следовало не упускать свой момент, а поймав удачу, крепко держать ее. Мое решение оказалось рассудочным, оно противоречило чувствам, бившимся в моем сердце, моей крови, оно не было связано с моим желанием и принято в страхе перед ним. Я говорил о раздвоенности, но был раздвоен сам. Мои слова звучали дешевыми фанфарами, сдержанность Глэдис — звонким серебряным колокольчиком.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 36

РЕШЕНИЕ

Наконец я снова был в море. С книгой на коленях я сидел в углу кают-компании, а Нью-Йорк между тем быстро таял за дымной завесой. Лежащий впереди горизонт мало-помалу кольцом обоймет корабль, и я окажусь со всех сторон окруженным океанской стихией. Усталость одолевала меня. Так бесконечно много всего, и не всегда приятного, пришлось переделать за последнее время. Всю свою собственность я обратил в чеки Британского банка в Св. Антонии, и уже одно это вызывало во мне сложные, гнетущие мысли: справедливо ли тратить средства основанной еще моим дедом «Ланг и Кº» на покупку поместья в Островитянии? Я изменил своей американской алиии чувствовал себя уже вполне островитянином, чтобы сожалеть об этом… Но и островитянская алия обманула меня именно тогда, когда я больше всего в ней нуждался. Жесткая необходимость должна была подхлестнуть меня к действию. Робкую лошадь следует понукать…

В кают-компании было тихо — всего несколько пассажиров. Заметив мой утомленный вид, пришедшая проводить меня Алиса сказала, что за время путешествия я прекрасно отдохну… Но, Бог мой, разве это жизнь, когда человек настолько изнурен, что ему не хватает ночи, чтобы выспаться, чтобы организм мог полностью восстановить силы! В скрывшемся за горизонтом море люди бежали задыхаясь, падали, изнуренные, и вновь вставали, чтобы продолжить бег. Даже просто перейти на шаг там было невозможно.

Я попросил Алису поехать со мной, хотя бы на время, а потом вернуться, но она отказалась, сказав, что какой бы больной и подавленной она иногда ни выглядела, это еще не означало, будто ей не нравится жизнь, которую она ведет. Я сказал маме, что у нее будет в Островитянии свой дом, однако она сослалась на то, что для ее возраста это слишком серьезная перемена, к тому же здесь остаются ее внуки, муж, Филип и Алиса. Отец ответил, что более тоскливой жизни, чем та, которую я описывал, нельзя себе представить. Все они старались казаться довольными, хотя к Америке их привязывали скорее попытки любым образом обмануть себя, выдавая желаемое за действительность. Я ответил, что, так или иначе, мой дом — их дом…

Теперь же, мысленно обращаясь взором к Островитянии, я видел суровую красоту ее бесстрастной природы, представлял нелегкую работу и крепкий сон, вспоминал о друзьях, о покое, который меня окружал, но то, что согревало жизнь, осталось позади.

Корабль тяжело вздрагивал. Поскрипывала дверь. Все напоминало мое возвращение в Америку год тому назад. В моем единственном дорожном сундучке лежали вещи, сшитые для меня Наттаной. Другой поклажи у меня почти не было… Закрыв глаза, я задремал…

Проснувшись, поднялся на палубу. Дул резкий ветер, холодная изморось колола лицо. В Островитянии сейчас сорн, лето…

Потом я прошел на корму и стал смотреть назад. Темнело, но горизонт был еще виден.

Америка же скрылась из глаз.

Когда я вернулся, в кают-компании было пусто. Казалось, на корабле вообще никого нет.

Больше чем когда-либо связанный с Островитянией, я начинал лучше понимать себя. Сомнения, затуманившие мои чувства и смущавшие мои мысли, вдруг рассеялись, словно остались там, в напряженной, слишком сложной для меня сумятице нью-йоркской жизни. Америка отомстила мне тем, что всячески сбивала с толку тогда, когда ясное понимание самого себя было для меня более чем необходимо. Мелочные соображения мешали двигаться вперед. Я желал сейчас не какую-то одну из многих существовавших Глэдис, а ее всю. Ум мой перестал сравнивать и сопоставлять ее качества. Отныне внутренняя раздвоенность кончилась. Обретя цельность, я и Глэдис хотел видеть такой же — цельной в ее совершенстве… Только я и она, не ведающие сомнений, знающие цену друг другу, богатые этим плодотворным сознанием…

Да, так вот, значит, какая она — ания, и как все просто. Стоило лишь почувствовать ее… Окончательно успокоившись, чувствуя себя поистине счастливым, я стал думать, как исправить ошибки, допущенные в пору моих сомнений.

Пароход уносил меня на запад, с каждым мгновением увеличивая расстояние между нами, и самому вернуться было уже невозможно, так же как и отправить послание по воздуху. Придется ждать. По прибытии в Саутгемптон я смогу послать оттуда письмо и каблограмму. Пусть ответ Глэдис на письмо и решит, возвращаться ли мне в Америку, оставаться в Англии или ехать в Островитянию.

Тем же вечером я принялся за послания, стараясь наиболее внятно выразить свои чувства…

Холодные, стеклянисто-зеленые валы вставали, зыбясь на фоне сумрачного, серого неба и едва не переваливаясь через борт. Сидя в темной, уютной кают-компании, в курительной, в собственной каюте, я вынашивал письмо Глэдис, мучительно и радостно обдумывая каждое слово и мечтая об ожидающей нас жизни. Это были уже не бесплодные мечты, как тогда, с Дорной, нет, на сей раз они вполне могли стать реальностью. Мне представлялось поместье на реке Лей — безусловно, более подходящее, не «слишком уникальное» — и Глэдис на фоне пожара осенних красок. Ведь когда мы приедем, в Островитянии будет листопад, по-нашему — осень. Мне виделась Глэдис в коротком платье, ничем не скованная, не боящаяся ни ветра, ни дождя, и мое желание к ней, ровное и глубокое, будет подобно течению полноводной реки.

Письмо ушло тринадцатого января. Получилось оно довольно коротким: я писал о том, почему решил узнать ее мнение раньше, чем обещал, о том, что ожидало ее в Островитянии и как я люблю ее. Лишь в одном отношении я решил не идти на поводу у своего чувства: единственная жизнь, которую я предлагал Глэдис разделить со мной, была жизнь в Островитянии. В Америке мной снова овладели бы сомнения — не столько в нашем счастье, сколько в будущем. Наша общая судьба должна была основываться на чем-то, во что бы я твердо верил. Одновременно я послал каблограмму: