Ольга Сквирская – Веселые святые (страница 2)

– К нему еще прилагалась шляпа из того же материала, но я ее потерял в Париже, – беспечно поясняет отец Алексей.

– Ничего себе – красиво жить не запретишь, – изумляемся мы.

– Одеваться – так одеваться, – назидательно говорит священник. – Мои парижские друзья перед каждым Рождеством возили меня в дорогой магазин и одевали с ног до головы. Это был их подарок к Рождеству.

Санта-Клаус тоже любит подарки.

– …Не забудьте поздравить отца Алексея с Днем Победы, – ежегодно напоминал брат Дамиан. – И не вздумайте поздравлять с Днем Победы отца Иосифа, – спохватывался он.

Отец Иосиф – это другой пожилой иезуит, родившийся в Германии.

– Ольга, будьте добры, поднимитесь ко мне в комнату и заберите торт, – просит меня отец Алексей, которого я встретила во дворе монастыря. – Мне ко Дню Победы подарили два, а у меня диабет. Один я отдал иезуитам, а второй унесите в киностудию.

***

– Надо бы сделать фильм про отца Алексея, – размышлял Дамиан. – Такой человек, такая судьба… Но как это все передать?..

Действительно, задача не из простых: человек-эпоха, судьба-детектив, однако на пленке что?

– А пусть отец Алексей сам о себе расскажет, – предложила я.

– Говорящая голова – еще не фильм, – возразил Дамиан. – Нужен хороший «экшен», а что взять с пожилого человека.

Рассказчиком отец Алексей был весьма специфичным.

Когда он перечислял имена своих друзей и знакомых, слушатели просто рты открывали: Набоков, Марина Влади, Виктор Некрасов, вдова Бунина, мелькали знаменитые фамилии типа Волконских, Оболенских, а среди его соучеников по Грегорианскому университету некоторые успели прославиться, как мученики Церкви. Однако как мы ни просили рассказать о том или ином, у отца Алексея всякий раз выходило примерно так, как с Папой: «Я его увидел… Я ему помахал…»

Ну просто какие-то «парижские кусочки»…

«Может, отец Алексей уже помнит не столько события, сколько свои рассказы о них? – закралось как-то мне в голову. – Ведь забыл же он словацкий».

– Вы знаете, что в комнате отца Алексея в Париже давал концерт сам Булат Окуджава?

– Правда, отец Алексей?.. Расскажите!!

– Да, народу ко мне набилась тьма. Позже его в Москве спросили: что больше всего понравилось в Париже? Он ответил: концерт у отца Алексея! Мне потом передали его слова.

***

– Первая акция – отец Алексей чистит снег во дворе, – предложила я Дамиану, и мы вместе набросали съемочный план. – С этого вообще можно начать.

Отец Алексей поет романс «Весна вернется».

Отец Алексей поливает розы.

Отец Алексей ведет в семинарии урок латинского языка.

Отец Алексей курит трубку.

Отец Алексей достает с библиотечной полки книгу Бунина, подписанную лично ему Верой Николаевной Муромцевой, – его приятельницей, на минуточку!

Отец Алексей идет по заснеженной улице.

Отец Алексей служит Мессу в часовне в алтайской деревне.

Отец Алексей принимает у себя французскую семейную пару.

Как бы показать в фильме его героическое партизанское прошлое?

***

…Вторая мировая война застала молодого иезуита Алоиза Стричека в Бельгии, которую оккупировали немецкие фашисты.

Тем не менее на территории этой страны действовали советские партизаны.

Это была знаменитая партизанская бригада «За Родину». Они вели подрывную деятельность и помогали бежать советским военнопленным из местного концлагеря. В качестве связного партизаны привлекли молодого католического священника по имени Алоиз, который хорошо говорил на всех языках, в том числе и на русском (русский тот выучил в Грегорианском институте, где готовили пастырей для Восточной Европы).

– Я ездил на велосипеде, в черной сутане, и никому из немцев не могло прийти в голову, что я помогаю партизанам, собираю информацию, передаю сообщения, – вспоминал отец Алексей.

Об этом в России в период «оттепели» даже вышла книга «За Родину», которую тут же перевели на разные языки. Она была написана примерно в таком духе:

«– Я этого батю перетяну в нашу веру, – сказал Охрименко. – Семь языков знает, чертяка!»

В нашей стране ее больше не достать, зато на книжной полке отца Алексея хранится бельгийское издание, с качественными черно-белыми фотографиями.

Что ж, можно снять на камеру документы, фотографии, ксерокопии книжных страниц.

– Вот наша бригада, это командир, это мальчик, советский мальчик, которого мы спасли.

– А это кто? – тычу я в молодого человека в черной сутане, в пенсне, немного похожего на Чехова.

– А это я, – улыбается отец Алексей.

Он достает из ящика письменного стола истрепанную пожелтевшую справку, выданную ему командиром бригады, которая удостоверяет в том, что иезуит Алексей Стричек является связным офицером советской партизанской бригады «За Родину», – и печать с пятиконечной звездой, все, как полагается. (С ума сойти! По-моему, такая справка – единственная в мире).

Дружба дружбой, тем не менее в Россию героического «товарища иезуита» не впустили.

…В результате отец Алексей оказался в Париже, в качестве преподавателя у мальчиков, воспитанников колледжа иезуитов. Мальчики были русские, дети эмигрантов, поэтому католики весьма бережно относились к их православному происхождению.

– Я горжусь тем, что ни одного православного мальчика я не переманил в католицизм, – любил повторять отец Алексей. – Прозелитизм никогда не был моим любимым занятием.

Идеализированное преклонение перед православием отец Алексей пронес через всю жизнь, чему немало способствовало общение с русскими эмигрантами.

Так случилось, что его комната в Медонском монастыре стала центром эмигрантской тусовки.

– У меня камин, гости приносили мясо, жарили шашлыки, запивали вином, это было без конца, – вспоминает отец Алексей.

Среди его друзей и знакомых были известные писатели, артисты, кукольники. Звучали старинные цыганские романсы, русские народные песни, современные бардовские шансоны.

***

Попасть в Россию священник мечтал всю свою сознательную жизнь. Еще юношей он поступил в вновь открывшийся Грегорианский университет, где готовили священников для России, невзирая на то, что религиозная жизнь в нашей стране на тот момент была полностью парализована.

Теплилась надежда попасть в Советский Союз после войны, вместе с партизанской бригадой, однако ей не суждено было сбыться.

Зато после того, как отец Алексей с блеском защитил в Сорбонне диссертацию по творчеству Фонвизина, его пригласили в страну в качестве ученого филолога. Парижанин оказался самым крупным специалистом по русскому автору.

– Фонвизин реформировал русский язык – не Новиков, не Ломоносов, а именно Фонвизин, – горячо доказывал отец Алексей при любом удобном случае, удивляя нас приверженностью к этому малоизвестному писателю, возможно, не до конца оцененному нами, неблагодарными потомками.

Параллельно отец Алексей основал в Москве христианский кружок.

Единомышленники из числа филологической интеллигенции тайно собирались на квартире, чтобы вместе читать и обсуждать Библию вместе со священником. Донес, как водится, один из своих… В результате отец Алексей надолго потерял доступ в Советский Союз.

Но вот началась перестройка. При первой же возможности священник прибыл в Москву, где тут же получил приглашение преподавать в Новосибирской семинарии. Так сбылась его мечта…

– Отец Алексей, а вы любите Россию? – это был самый частый вопрос, который ему здесь задавали.

(– Полвека прожить в Париже – и переселиться в эту слякоть… – удивлялись наши).

– Безнравственно жить в стране, если ты ее не любишь, когда ты можешь избрать себе место жительства, – с пафосом отвечал отец Алексей тем, кто по сути лишен был права выбора.

Я заметила, что при большом скоплении публики отец Алексей просто великолепен в роли шоумена, заставляя остальных то и дело покатываться со смеху. Как же в фильме передать обаяние личности старенького священника?

– Надо устроить во дворе шашлыки и пригласить семинаристов, – предложил Дамиан. – А Филипп пусть снимает все подряд.

Под воздействием красного вина отец Алексей вошел в нужную кондицию: он пел то украинские песни, то цыганские романсы, острил, рассказывал анекдоты, говорил на всех языках, которых еще не забыл, причем мастерски пародировал типичного носителя языка – агрессивного немца, «лающего» команды, чопорного англичанина с «мертвой», неподвижной верхней губой, оживленно гримасничающего француза.

– Да, он забыл больше языков, чем мы выучим за всю жизнь, – шутили семинаристы.