Олег Шевченко – Два года СВО. Философский дневник крымчанина (страница 27)
В 2022 году начала решаться эта задача и у нас в стране: Культурное Пространство «Солнце Севера» — совместно с Донецким философским обществом, Издательским Домом «Русская философия», Донецким высшим общевойсковым командным училищем, Координационным центром помощи Новороссии — открыли Философский Собор. Итогом этой работы стало уникальное для России книжное издание[112].
Сборник практически полным тиражом уходит на фронт, пополняя походные библиотеки наших батальонов, выбивающих врага с великого Дикого поля, Гуляйполя русской истории, со святой земли Новороссии. Будучи в Донецке, когда наши войска сжимали клещи под Авдеевкой и готовили прорыв в промзону, я получил в подарок один из экземпляров этой раритетной книги. Учитывая ее труднодоступность, я проведу экспрес-анализ наиболее значимых тезисов представленных в ней авторов.
Первые две статьи сборника как бы дополняют друг друга. Даша Дугина и Александр Дугин.
Дочь и Отец. Дочь говорит, что позиция Запада: «Война — отец всех вещей», для славян же: «Мир есть отец всех вещей» (с. 18), и мы в отличие от загипнотизированных мишурой Европы украинцев воюем во имя живых и ради жизни, а не ради смерти другого, а следовательно, и самого себя (с. 16). Отец Дарьи усиливает эту мысль, вводя термин «Украина как территория Армагеддона» (с. 23). Дугин обозначает СВО как поворотный путь мировой истории, подобный тому, когда Рим сумел остановить Молоха Карфагена и избавить мир от первой попытки сотворить либеральный капитализм без Бога и без Человека (с. 31–33). Украина, утверждает философ, это граница
Владимир Варава ставит определенный рубеж в книге. Он открывает серию статей, где рассматривает грани той цветущей сложности, которая являет миру СВО. Задача его текста — вывести из тени лжи, лицемерия, эстетических бирюлек и рюшечек омерзительное и целиком искусственное для человека понятие: «пацифизм». Он отнюдь не воспевает и не восхваляет войну:
Но современная война — это особая война. Это война против постчеловеческого бытия. А пацифизм это эфтаназия духа, предательство человека. Отрицание смерти при помощи химических или компьютерных средств, мечта избежать физической смерти через сочленение человека с машиной — это уже не просто грех, а скорее, смертный грех против самого Духа. Ведь только через смерть тела человек может пройти преображение, путь, указанный Христом. Повестки дня современных трансгуманистов о фактическом бессмертии человеческого тела — это путь антихриста. И пацифизм, оборотной стороной которого является иммортализм (борьба против смерти), есть путь антихриста. По крайней мере, такие мысли приходят после прочтения сложного и богатого смыслами текста Владимира Варавы.
Александр Секацкий повышает философский пафос предыдущих текстов. Его статья о точной топографии души и государства. Вернее, о единой пространственной протяженности этих двух явлений. А еще вернее, о том, что
Федор Гиренок бросает читателя в гущу социальнополитической грани Русского мира. Он пытается выправить имена в этой крайне несимметричной реальности, где золотое сечение между Правым и Левым — отсутствует напрочь. А значит, и жизнь тоже можно поставить под сомнение. Какая же это жизнь без гармонии золотого сечения?
Разрыв между капиталом и трудом, разрыв между собственностью и трудом, разрыв между собственностью и свободой… разрыв между…. разрыв между… разрыв между Богом и Человеком. Необходим новый проект социальности, новый социализм (с. 76).
Анатолий Черняев предлагает конкретный проект суверенизации русской ментальности. Но для начала он вскрывает ключевые опорные пункты врага, который ментально оккупировал русскую интеллигенцию: этика ненасилия, теория справедливой войны, гендерная теория, экологическая этика, глобалистика, аналитическая философия, эстетика постмодернизма, теория тоталитаризма, мультикультурализм, постгуманизм (с. 84–87). Далее автор предлагает план очищения истории философии, логики, философии природы, социальной философии, политической и правовой философии, философии человека, этики, эстетики, философии культуры, философии религии от Западных пришельцев и восстановление русского суверенитета над русской же мыслью и духом (с. 90–96).
Игорь Евлампиев поднимает старый тезис о закате Европы, о противоестественности Европы (с.98-101). Он заявляет, что нынешняя Европа ушла с траектории цивилизованности и ныне является конгломератом варварских культур, а люди в ней утратили облик человека и неспособны ясно сформулировать, чем человек отличен от животных (с. 101–102). В свою очередь,
Василий Ванчугов работает в области этнософии, он, как опытный хирург, проводит философское вскрытие межнациональных и межэтнических конфликтов, определяя то скрытое, что движет в межэтническом противостоянии. Как соотносится французская философия с «французами», и можно ли определить французскую же политику, выстроив из этих трех терминов семантический треугольник? Что это за коллективные сущности? — задается вопросом исследователь (с. 117). Конфликт делает из финна — чухонца, из русского — орка, из американца - пиндоса или янки. Каждый конфликт обертывает иной народ в самые разные словесные упаковки (с. 119–120).
Виталий Даренский актуализирует повестку идеологической обороны России. И выстраивает узловые пункты этой обороны. Сердцем ее является тезис: «Россия как цивилизация совести» (с. 126–129). Есть в тексте и уязвимые узелки. Например, бункер под названием «Ложь о «русификации» с наиболее одиозным представлением об украинцах и белорусах — как нонсенс, как об искусственных этносах (с. 131).
Философ определяет блаженных миротворцев как тех,
СВО в этом смысле — война за мир, а бойцы — самые, что ни на есть православные миротворцы, пытающиеся выкорчевать угрозу миру как таковую.
Алексей Скворцов ставит задачу рассмотреть войну и СВО, в частности, с точки зрения моральной философии — титанический труд! Но, увы и ах! В процессе чтения статьи понимаешь: автор не смог взять заявленной планки. Он ушел в лубочные и простенькие смыслы, о которых не говорит разве что ленивый: война цивилизаций, необходимость защиты Донбасса. Это все верные слова, но для кого? Для политолога и политика, для экономиста и обывателя. Где же здесь моральная, да еще философия? Ее нет. Несколько «реабилитируется» автор, приводя интересные суждения о менторстве Запада по отношению к России. Высокомерии Запада как моральном источнике всех бед Юго-Западной Руси (с. 141). Еще более приближается автор к заданной планке, говоря о войне как трагедии совести в русской культуре. Для европейца или американца война — это часть политики, экономики или приключения, а для русского — всегда трагедия. Для него война — это путь подвижничества и жертвенности, по которому идешь(!) греховным путем. Отсюда и пафос трагизма (с. 144). Но потом опять спад великолепного накала мысли и уход в хорошо всем известные детали текущего военного противостояния. Но в любом случае, БРАВО автору за то, что он потребовал поставить тему моральности СВО, заявил о своей готовности ее решить! Ждем. Быть может, этот текст мы вскоре еще будем иметь честь рецензировать.
Юрий Пущаев сразу бьет наотмашь:
СВО, заявляет философ, это бунт против постмодерна, не признающего страдания как важнейшего и необходимейшего элемента жизни, почти ценности человеческого бытия (с. 155).
Автор рассуждает на тему: а может ли быть политика, построенная по моральным ценностям? Допустима ли хитрость для православного государя? (с. 160). Он пытается выявить схожесть и различия современной России с византийским идеалом (с. 168–180). Автор пытается определить: а как можно «дезападизировать» саму Россию, как выиграть в той гражданской войне, в которую мы решительно вошли в феврале 2022 года (с.с. 180–182). И снова автор оглушает читателя. В конце он заявляет страшную, как кирпич, для простых «патриотов» мысль: