Олег Шевченко – Два года СВО. Философский дневник крымчанина (страница 18)

Откуда истоки таких перекосов, парадоксов, бинарных оппозиции? Конечно, из-за извращенного понимания реальности. Когда армия кажется важнее среднеи школы, банковскии сектор важнее фундаментальнои науки. А детскии садик и кафедра гуманитарных дисциплин в университете не воспринимаются как основа, фундамент национальнои безопасности. А ведь именно там формируются нормы поведения. Как известно, нормы поведения — это то, что заставляет либо следовать закону, либо бороться против него.

Сложившуюся на средних и низовых управленческих звеньях ситуацию отлично понимают разработчики отечественной стратегии национальной безопасности, уделяя

самое пристальное внимание именно безопасности информационной[86]. Но одно дело — юридический документ, иное дело — его практическая реализация в нормах общественной жизни: от деятельности некоммерческих организации, до моральных установок и качества нравственного чутья. В условиях консциентальной воины[87] именно состояние защищенности, как ключевой атрибут национальной безопасности, лишается всякого смысла. Мы вступили в полосу мобилизационного состояния общества, когда безопасность выступает условным и случайным элементом бытия, а константой, если не сказать онтологией, общественного порядка являются полиморфные угрозы со стороны Западной цивилизации[88].

Это связанно с разрушением бинарной оппозиции «Воина» — «Безопасность». Консциентальные воины исключают смысл «безопасность» из логики развития общества и человека как сколь-нибудь значащий элемент реальности. О такой угрозе и перманентных состояниях диффузии «Воина» и «Безопасность» не раз предупреждали отечественные философы — от П. Я. Чаадаева и Вл. Соловьева до Арсения Гулыги и Александра Зиновьева[89].

Сейчас, в условиях СВО: реиды групп спецназа противника в Курскую, Брянскую и Белгородскую области; налеты БПЛА на Москву, Воронеж, Энгельс; систематические ракетно-дроновые атаки на Крым, не говоря уже об огненной дуге Новороссии. Понятийная обреченность слова «безопасность», трансформируется в общественное состояние «небезопасности» как нормы, в том числе и с юридической точки зрения. А, следовательно, необходимы новые усилия философского и юридического сообщества в трансформации нашего нормативно-правового поля в ситуации выхолащивания смыслов из некогда стабильных юридических терминов и перестройки общества в режиме СВО в новую социальную конфигурацию.

Многие из нас живут в иных мирах. Многие из нас не хотят жить и создавать наш мир. Многие из нас есть поколение пожирателей чужих миров, где их отрыжкой служит скепсис, нигилизм и тотальное отрицание государства, общества и человека как такового. Причем пожирать чужие миры — не значит их захватывать или покорять. Совсем нет. Достаточно просто жить смыслами чужих миров. Это очень мифологический подход. Но если раньше был, скажем, Быстрый Глаз из рода Белого Орла, который отождествлял себя с орлом и птицами вообще, то сейчас это парень, который тысячами страниц поглощает бесконечные бояр-аниме, саги о попаданцах в иные тела, виртуальную реальность… Или считающие, что там, на Западе или там, в Китае можно жить, а у нас все плохо. Это разные типы пожирателей-бегунков. Телесно они здесь, в России, вокруг нас. Они занимают должности, получают зарплату, их тела выполняют рабочие функции, но ментально, эмоционально, — одним словом, душевно — они жрут и отрыгивают чужие миры и мечты.

Это ключевая, как мне кажется, причина инфантильности молодежи по отношению к СВО, «цыкание через зуб» в адрес государства, армии, общественных движений и Русской мечты как таковой.

Зачем напрягаться? Если есть автор, который покажет, как никчемный, малообразованный человечек в иной вселенной за год становится галактическим императором. Зачем напрягаться? Если добрый 100-летний дядя с фарфоровыми зубами объяснит, что настоящая свобода — это презрение своего государства, и предложит переехать в дивную страну звездно-полосатого флага. Зачем напрягаться? Если, сидя на диванчике, ничего не сделав для общества, ничем не улучшив жизнь своих друзей, не пободавшись с бюрократом ради своей мечты, ты можешь, жуя бутерброд, говорить свою критику в ТУ-лицо могущественного президента или генерала. И да, зачем ходить на СВО, — можно просто поиграть в танчики на диванчике.

Русская культура — это пространство поиска, смятения и вопрошания. Она не дает готовых ответов. Она требует сомневаться, нравственно страдать и алкать высшей мудрости, сокрушаясь несовершенством человека, перед которым эта мудрость лишь мерцает, но не позволяет обладать собой. Ужасающие вопросы «Почему?» — от гоголевских чиновников, почти богоборческие вопли падших людей у Достоевского, грозные, гремящие мощью, вопросы толстовских дворян, тихие слезы чеховских разночинцев, яростная шолоховская тоска казаков, шукшинская угрюмость селян — все это — мятеж против ответов без вопросов, мятеж против безжизненного стандарта. Напротив, национал-фашизм во всех его проявлениях — это машинерия ответов, не знающая сомнений и нравственной боли. Это готовые шаблоны мысли без практики вопрошания.

Выступая со своей повесткой Русского мира, мы должны осмыслить себя в поиске истины, а не обольщаться готовыми схемами западной национал-фашистской мысли этнической абсолютности. Мы должны еще найти русскость, предощутить, интуитивно обнять ее. Это задача разных людей: левых радикалов, правых консерваторов, имперцев и умеренных анархистов. И, несмотря на разноликость стилей, политических предпочтений и эстетических вкусов, этот поиск должен быть пронизан мудростью общего дела — подобно всеединству Русского мира. И уже сейчас мы должны вырабатывать определение национал-фашизма на всех уровнях: от метафизического до юридического, от утилитарнополитического до изысканно-эстетического. В противном случае нам будет чрезвычайно сложно разработать качественный устав для грядущего трибунала над нацистскими преступниками нынешней Украины[91].

Цель. Обозначить ключевые критерии топоса русскости, противостоящего национал-фашистскому измерению бытия.

Основная часть. Мы определили национал-фашизм как практику ответов без опыта и даже необходимости вопрошания. Национал-фашизм — это всегда безусловное раскрытие уже готовой истины, и в задачи фашиста входит лишь прояснить готовую трансцендентность, причем трансцендентальность, перемешанную из разных традиций. У. Эко писал: «Истина уже провозглашена раз и навсегда; остается только истолковывать ее темные словеса. Немецкофашистский гнозис питался из традиционалистских, синкретистских, оккультных источников. Наиважнейший теоретический источник новых итальянских правых, Юлиус Эвола, смешивает Грааль с «Протоколами Сионских мудрецов», алхимию со Священной Римской империей. Сам тот факт, что в целях обогащения кругозора часть итальянских правых сейчас расширила обойму, включив в нее Де Местра, Генонаи Грамши, является блистательной демонстрацией синкретизма… несогласие есть предательство»[92]. Факт безапелляционности в следовании раз данной синкретически-традиционной истинны, замешанной на оккультных практиках, фанатичное воплощение в социальных аспектах или произведениях духовной культуры теоретических постулатов этой истины — не раз отмечались исследователями как важнейший фактор национал-фашизма[93]. Уже цитировавшийся У. Эко утверждал: «Иррационализм крепко связан с культом действия ради действия. Действование прекрасно само по себе, и поэтому осуществляемо вне и без рефлексии. Думание — немужественное дело. Культура видится с подозрением, будучи потенциальной носительницей критического отношения. Тут все: и высказывание Геббельса»: «Когда я слышу слово «культура», я хватаюсь за пистолет», и милые общие места насчет интеллектуальных размазней, яйцеголовых интеллигентов, радикал-снобизма и университетов — рассадников коммунистической заразы. Подозрительность по отношению к интеллектуальному миру всегда сигнализирует присутствие ур-фашизма. Официальные фашистские мыслители в основном занимались тем, что обвиняли современную им культуру и либеральную интеллигенцию в отходе от вековечных ценностей»[94]. В такой ситуации не каждая культура способна создать антидот фашизму. Наиболее последовательное сопротивление фашистской идеологии оказал именно Русский мир. Почему? Ведь дело не в том, что он совершенно не попадает под фашистское воздействие. Есть, и немало, свидетельств, как русские люди разных этносов, верований — от казачьих генералов до православных мистиков — попадали под обаяние национал-фашизма. Но в целом Русский мир показал высокий потенциал борьбы с этой идеологией. Вероятно, все дело в особом статусе России и русскости как таковой. Статусе, который отрицает готовые оккультные синкретические истины и требует не столько ответов, сколько качественного вопрошания. Не зря же одним из самых ранних и популярных произведений древнерусской литературы стало «Вопрошание», древнейший памятник, автором которого считают новгородского монаха середины XII века Кирика Новгородца[95]. Не меньшей популярностью в русской культуре пользовался жанр «ходоков за правдой», которые стремятся дойти до самой кромки онтологической глубины: дойти до царя, патриарха, президента и задать глубинные, народные жгучие вопросы. В наиболее стилистически отточенной форме таковое хождение в литературе это, конечно, некрасовское «Кому на Руси жить хорошо?», а в кинематографическом формате: «Не послать ли нам… гонца?» (РФ, 1998). Примеры можно приводить бесконечно из любой многогранной плоскости русской культуры, начиная с вопросов князя Владимира о вере до самых последних мировоззренческих проблем, связанных с проведением СВО, — от канонично-православных монашеских вопросов до матерного кича Сергея Шнурова.