Олег Шевченко – Два года СВО. Философский дневник крымчанина (страница 17)

Мы дошли до того же состояния, которое прочувствовал великий русский философ XIX века Владимир Соловьев, заявив, что наступило время, когда пора оправдывать добро. Его не послушали. Молодёжь посмеялась и над добром, и над злом. И как результат — 18 миллионов погибших в Гражданскую войну и клиническая смерть Русского мира, которая, слава Богу, не стала окончательной.

Нам нужно чётко сказать: что есть хорошо и что есть плохо, что есть добро и что есть зло, что для нас честь, а что бесчестие, что есть правда и что кривда. Очень простые вопросы, от которых нас популярная культура всячески уводит и не дает на них сосредоточиться.

— Вы описывали революцию 1917 года как прорыв в научных открытиях, в жизни человека, как изменения жизни общества в философских категориях. По-вашему, сейчас в России происходит нечто подобное?

— Да, действительно, 1917 год, поставив под угрозу само бытие Русского мира, унеся миллионы жизней, заставил народ энергично сопротивляться смерти. Произошёл окровавленный, весь в гнойниках, с полубезумными фантазиями рывок, выводящий русских подальше от пропасти небытия. Была сформулирована идея и мечта, объединившая выживших и охватившая нешуточным энтузиазмом молодёжь. Во-первых, это был порыв создать справедливое общество в масштабах всей планеты. Общество без богатых и бедных, без жирующих капиталистов и умирающих от голода детей. Под эту идею создавались научные открытия, осуществлялись колоссальные инженерные решения, проводились социальные эксперименты невиданного охвата, перестраивалось образование, искусство… да почти все. Во-вторых, из запыленных архивов русской интеллектуальной философии была вытащена идея Русского космизма, согласно которой наша планета лишь пылинка в Космосе, и задача человека — превратить Солнечную систему в свою квартиру, а Галактику в свой дом. Под эту мечту создавались шедевры кинематографа, литературы. Эта мечта вывела нищую, обескровленную Великой Гражданской и Великой Отечественной войнами страну в Космос. Впервые именно для нас Космос стал полем приложения силы: полёт спутника, выход человека в открытый Космос, дистанционно управляемые роботизированные аппараты на Луне и Венере, орбитальные космические станции.

Есть ли у нас сейчас нечто подобное? Нет. О Космосе мы как-то и забыли. Мечта об обществе без бедных и богатых вызывает у разных слоев народа издевательский смех. Угас энтузиазм. Мы разрушили свои старые мечты полностью, а рывок в сторону новой мечты не сделали. Быстрый рывок, стремительный, как в 1917 году. Почему? Тут всё просто.

Во-первых, народ ещё не почувствовал, что еще шаг — и его не будет. А, значит, такого рывка как в 1917–1945 годах мы можем не ожидать.

Во-вторых, нет огня жертвенности в сердцах молодёжи, нет идеала, ради которого они готовы положить свою жизнь. Ну не за стопку же долларов или новую квартиру приносить такие жертвы? Нет словесного обрамления мечты. Кто хочет и умеет мечтать — зачитываются фантастикой о попаданцах: как бы попасть в тело галактического императора и завести космический гарем. На фоне тонн таких книг отдельные попытки мыслящих фантастов предложить что-то молодежи просто тонут в груде книжного мусора.

В-третьих, наше философское сообщество в общей своей массе довольно безразлично к синтезу Русской мечты. Старые русские философы предлагали идеи абсолютного Добра на Земле (Владимир Соловьев), Социальную справедливость в масштабах планеты (Владимир Ленин), Ноосферную концепцию разума как геологической силы (Владимир Вернадский), Космос как настоящий дом Человека (Николай Федоров, Константин Циолковский, Иван Ефремов). Причём писали ярко, убеждённо. Дух захватывает от их призывов, а душа рвётся к великому свершению. Сейчас у нас философская пустошь, где слышится невнятное бормотание о «чистой философии без политики», заунывные речитативы о том, что и когда говорил Френсис Бэкон или Георг Гегель. Многозначные, полные пафоса, слова о духовности или вовсе заумные хитросплетения философских кружев, где главное — говорить непонятными словами, преимущественно из английской или французской философии. А «спикеры» получают удовольствие просто от сложности узора, наплевав на то, поймут ли их молодой парень или девушка с жаждой узнать от аксакалов философии, в чём смысл жизни и смерти.

Как говорят мои друзья из Донбасса: «СВО в философию ещё не пришла, её туда не пускают, но она придёт и без приглашения, вопреки брезгливым дворецким. Дорогу осилит идущий: кто, если не мы? Где русские — там победа!». Впрочем, я не сторонник тотальных мер, которых требуют нынешние правые русские ораторы, в том числе Александр Дугин. Мер, которые могут и воплотить в нашей жизни события 1917 и 1939 годов. Я уверен, что настоящая мысль найдет себе дорогу, просочившись сквозь любую плотину. Я смотрю с надеждой на студентов, которым предстоит строить новую русскую философию, формулировать Русскую идею, озвучивать Русскую мечту и обустраивать Русский мир.

Если посмотреть на проблему миропорядка с позиции миросистемности[72], то станет очевидным, что в современном мире термин «безопасность» означает явления, системообразующие для многочисленных сфер жизнедеятельности человека и общества. В области международных отношении — от актуализировавшеися в 2020 году проблемы здравоохранения (пандемия Соуігї-19[73]) — до классической, такои как «терроризм»[74]. В собственно международном модусе юриспруденции проблема определения понятия «безопасность» носит обостренно дискуссионный характер, и в настоящии момент идет спор между сторонниками школ неореализма (Э. Кар, Г. Моргентау, М. Каплан, У. Уолфот), институционализма (Дж. Наи, Ф. Закария), конструктивизма (А. Вендт, Н. Онуф)[75].

Правоприменительная же практика ориентируется на ряд положении, закрепленных в Уставе ООН, Статуте Международного суда и других правовых актах. Особая роль отводится разъяснениям и заявлениям структур ООН, в частности, Заявлению Совета Безопасности ООН от 31 января 1991 г.[76] Однако правы те исследователи, которые предупреждают о недопустимости перенесения акцента «в деятельности органов по обеспечению безопасности с объектов безопасности на признаки безопасности»[77]. А при практике широких интерпретации довольно размытых формулировок в существующих актах ООН именно эта аберрация велика, как никогда.

Безусловно, — «безопасность» занимает одну из ведущих понятиино-образующих ролеи — как при создании того или иного нормативного акта, так и в рамках рефлексии этих актов юридическои наукои. В ряде областеи проблема «безопасности» является ведущеи и подчиняющеи себе все остальные вопросы. Очевидно, правы те авторы, которые считают, что безопасность это: «состояние защищенности от возможного нанесения ущерба, способность к сдерживанию или парированию опасных воздеиствии, а также к быстрои компенсации нанесенного ущерба. Безопасность означает сохранение системои стабильности, устоичивости и возможности саморазвития»[78]. Обратим внимание, что решающим понятием во всех определениях является концепт:

состояние защищенности, а значит, о чем-то постоянном, регулярном, имеющем характер системы, направленнои на обеспечение этого состояния. Собственно, именно в русле общемировых трендов и современных теоретических представлении было сформировано определение национальнои безопасности в отечественном правовом поле. Об этом же идет речь и у ведущих юристов коллективного Запада[79]. Разница лишь в технологиях достижения этои цели и организации, которая бы конституировала безопасность, обеспечивала механизмы ее поддержания[80] и пр.

Классическое отечественное определение безопасности за пределами строгои теории права, укоренившееся в социально-гуманитарнои мысли звучит так: «национальная безопасность — это совокупность условии, обеспечивающих суверенитет и защиту стратегических интересов государства, полноценное развитие общества и всех граждан»[81]. Обратим внимание, что в данном определении образование и наука выступают важнеишим фактором обеспечения национальнои безопасности. Ибо они (образование и наука) воздеиствуют на формы организации макросоциальнои системы, ее структурные элементы и тем самым — на основополагающие уровни национальнои безопасности (общество, государство, личность), причем важнеишим является фактор исторического образования[82].

Конечно, наиболее очевидны такие составляющие национальной безопасности, как экономическая[83] и военная[84]безопасность. Но чего стоит армия, вооруженная самой современной техникой, когда у армии, например, нет желания защищать государство, а солдаты имеют право не подчиняться командирам? Трагические события нашей истории в 1917 году дали пример, когда российская армия после указов Керенского о демократических началах управления внутри армейских подразделении, декларации прав солдата и т. п. превратилась в анархическую массу, склонную к дезертирству, мародерству и предательству практически всех пунктов воинской присяги.

Или, например, прекрасно вооруженная армия Франции в 1940 году не захотела воевать… за Францию. Об этом буквально вопиют мемуары непосредственного участника тех событии — Антуана де Сент-Экзюпери, который выводит удивительную дихотомию: Личное мужество и Общественная апатия[85]. В этом же ряду находятся примеры богатеиших стран мира, вооруженные силы которых представляют собои парадокс: великолепная выучка и примитивные вооружения.