Нурудин Усманов – Аль-наср (страница 6)

– Так, – начал Умар, глядя в огонь. – Два сердца, полные яда потери. Одно кипит, другое уходит в тень. Ты понимаешь, что взял на себя, Мурраби?

Джафар сел, ощущая тяжесть вопроса в каждой кости.

– Понимаю. Они – моё долговое обязательство перед той птицей и… перед самим собой.

– Глубоко, – усмехнулся Умар без веселья. – Но оставь поэзию для сказителей. Говори как воин. Твой долг перед Орденом теперь – выковать из них либо меч, либо щит. Либо и то, и другое. Яд в их душах может сделать их лучшими из нас – беспощадными, видящими слабость насквозь. Или сломать на первом же испытании. Твоя задача – направить этот яд. Не дать ему разъесть их изнутри раньше времени.

Он поднял на Джафара свой пронзительный взгляд.

– Ты сам ещё не выплавил свой яд до конца, Джафар. Твоя месть ждёт тебя где-то там, в пыли. И вот теперь ты берёшь две новые, свежие раны. Почему? Разве своих призраков мало?

Джафар долго молчал, собирая мысли. Он смотрел на тени, плясавшие на стене шатра, словно видя в них убегающих мальчиков.

– Когда я свернул с пути к дыму, я думал, что еду устранить угрозу в тылу. Я был неправ. Я ехал… оплачивать старый долг. – Он встретился взглядом с Умаром. – Птица, что остановила меня, спасла меня когда-то. Привела к воде. Я прожил эти годы, носил свою боль, копил ярость. А она явилась снова, чтобы показать: долг жизни требует отдать жизнь. Не свою. Чужую. Ту, что ещё можно спасти. Их боль… она не заменит мою. Но, кажется, именно ею я могу наконец расплатиться.

Умар внимательно слушал, его лицо было непроницаемо.

– Значит, ты видишь в них искупление? Опасно, Джафар. Очень опасно. Не проецируй на них свою незавершённую историю. Они – не ты. Их путь будет своим. Ты должен вести их, а не заставлять идти по своим следам.

– Я понял это на дороге сюда, – тихо признался Джафар. – Они уже выбрали свой путь. Они держатся друг за друга. Я лишь… указующий столб. И охрана на первых парах.

Умар кивнул, и в его глазах наконец мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

– Хорошо. Значит, ты не совсем ослеплён. Теперь слушай мой приказ как Мурраби. У тебя есть полгода. Полгода, чтобы они выучили устав, язык знаков, основы боя и, самое главное, – научились слушать боль, а не подчиняться ей. Через полгода – первое испытание. Если выживут и не сломаются – станут полноправными учениками. Если нет… – Умар развёл руками. – Орден не музей для сломанных игрушек. Ты понимаешь ставки?

– Понимаю, – твёрдо сказал Джафар, чувствуя, как на его плечи ложится новый, холодный груз ответственности, куда более конкретный, чем туманный долг перед птицей.

– Тогда иди. Посели их. Покажи, где едят, где спят, где учатся. И… – Умар наклонился вперёд, понизив голос, – …проследи за тем металлом, что старший сжимает как зеницу ока. Старый Ахмед, наш кузнец, доложил мне о странном слитке. Говорит, не видел такого. Пусть покажет. Любые загадки в этих стенах должны быть разгаданы. Или уничтожены. Яд может быть не только в душах, Мурраби.

С этими словами Умар откинулся назад, закрыв глаза – знак, что аудиенция окончена. Джафар молча встал, склонил голову в почтительном поклоне и вышел из шатра в вечерние сумерки, уже кишащие делами, долгами и судьбами двух мальчишек, которые ждали его у входа в свою новую, суровую жизнь.

После тяжёлого разговора с Умаром Джафар не пошёл в свои покои. Он направился в пустой тренировочный зал, где в полумраке стояли деревянные манекены и мешки с песком, набитые жёсткой верблюжьей шерстью. Воздух здесь вечно пах пылью, потом и сухим деревом саксаула – запахом бессильной ярости.

Он не стал раздеваться, не взял тренировочный меч. Просто подошёл к самому толстому столбу из скрученного, сухого ствола тамариска, обшитого потёртой верблюжьей кожей, и начал бить. Сначала кулаками, потом локтями, коленями. Удары были жёсткими, глухими, без ритма. Древняя древесина, выдержавшая сотни песчаных бурь, стонала под его напором. Каждый удар – выдох той тяжести, что легла ему на плечи словами «Ты – их Мурраби».

Из тени у входа, будто материализовавшись из самого мрака между глиняными стенами, вышел Талиб. Он был на три года старше, и эти годы сделали его шире в плечах и тяжелее в кости, как камень, обточенный ветром. Рослый, мощный, с головой, давно лишённой волос – не по выбору, а будто само солнце и песок их выжгли. Его лицо было грубым, но без заметных шрамов – все его раны были спрятаны глубже кожи. На фоне его грузной, основательной фигуры Джафар казался вытянутым ятаганом – стройным, острым, ещё способным гнуться без ломаного хруста.

Талиб молча наблюдал, скрестив руки, пока Джафар не остановился, тяжело дыша, опершись лбом о потёртую кожу на столбе.

– Красиво, – хрипло произнёс Талиб, шагнув в полосу лунного света из высокого окна-бойницы. – Будешь так же усердно их тренировать? Или готовишься сам превратиться в тренировочное чучело, чтобы избежать этой чести?

Джафар не обернулся, только его плечи напряглись.

– Очень смешно. Иди своей дорогой, Талиб. Сегодня я не в настроении для твоих острот.

– А я разве шутил? – Талиб приблизился, его тяжёлые сандалии глухо шаркали по каменному полу. – Я констатирую факт. Ты ломаешь кулаки о древний тамариск вместо того, чтобы сломать голову над реальной проблемой. Умар дал тебе не меч, а два живых горящих угля. И что ты делаешь? Дерево обижаешь. Оно хоть понимает, за что?

Джафар наконец повернулся. В его глазах плавала редкая, сырая усталость.

– А где её, эту голову, ломать, о мудрейший? В звёздных картах? Может, в песке погадать? Или у тебя, великого наставника Малика, есть готовый рецепт в твоём бесконечном запасе цинизма?

Талиб медленно кивнул, и в этом движении была вся тяжесть лет, прожитых в этих стенах.

– Малик. Да. Ростом с молодой саксаул, худой как тростинка, а в темноте растворяется лучше, чем тень от скалы. Любит ночь больше, чем день. Уже сейчас может пробраться куда угодно и услышать то, о чём даже стены молчат. – Он опустился на низкую глиняную скамью у стены. – И знаешь, в чём главная разница между твоей новой ношей и моей?

Джафар промолчал, ожидая подвоха.

– Твои – как открытый порез на солнце. Всё наружу: боль, ярость, страх. Их видно за милю. С ними хотя бы понятно, что делать – очистить, перевязать, ждать. А мой… – Талиб усмехнулся беззвучно. – Мой – как песчаная лихорадка. Не знаешь, когда свалит и доберётся ли до мозга. Ты учишь его быть невидимым, а потом ловишь себя на мысли, что твои главные страхи тоже стали прозрачными. Не о том, выстоит ли он в честном бою. О том, не забудет ли он дорогу обратно из тех теней, в которые так любит проваливаться.

Джафар прислонился к столбу, слушая. Его дыхание выравнивалось.

– Трогательно. Прямо слёзы наворачиваются. Ты это Малику перед сном шепчешь? Чтобы кошмары были поэтичнее?

– Нет, ему я рассказываю, как перерезать глотку, не проронив звука. А эти драгоценные мысли берегу для особо тупоголовых друзей, – парировал Талиб. – Суть, Джафар, вот в чём. Первые луны – это устав, удары, дисциплина. Потом начинается истина. Ты замечаешь, что он прищуривает один глаз, когда врёт. Что перенимает твои привычки. Что во сне его пальцы всё ещё шевелятся, будто перебирают невидимые отмычки. И в этот момент… он перестаёт быть просто учеником.

Он сделал паузу, глядя на Джафара пристально, как смотрит старый волк на молодого.

– Он становится твоей личной трещиной в доспехах. Местом, куда просачивается вся твоя нерастраченная… опека. Или, если без красивостей, страх. Ты просыпаешься в предрассветной тишине и думаешь не о своём долге, а: «А если он в очередной раз сунется туда, куда не следует, и не вынырнет? Если его тяга к темноте однажды поглотит его с головой?» И осознаёшь, что боишься не за воина Ордена. Боишься за того щенка, которому сам когда-то показал, как точить когти.

– Это и есть долг Мурраби, – тихо, но с вызовом сказал Джафар. – Выковать из них сталь, несмотря ни на что.

– Долг? – Талиб фыркнул, и звук был похож на скрип колодца. – Долг – научить убивать и оставаться в живых. Это ремесло. А то, что начинает точить тебя изнутри после – это уже не долг. Это слабость. Красивая, отвратительная, человеческая слабость. И самое мерзкое, что её не выжечь калёным клинком. Она только глубже въедается в душу. Одиночество наставника – это не когда тебя не слышат. Это когда ты начинаешь видеть в чужом ребёнке отсвет того будущего, которое сам когда-то похоронил. И эта мысль ядовитее укуса скорпиона.

Тишина повисла между ними, густая, как воздух перед бурей. Сарказм испарился, осталась только голая, солёная правда.

– И что же делать? – спросил Джафар, и в его голосе не было уже издевки, только усталое признание. – Отступить? Отказаться?

– Сделать самое трудное, – просто сказал Талиб, поднимаясь со скамьи. – Нести. Просыпаться каждый день с этим новым камнем в груди. И надеяться, что твои страхи – всего лишь миражи. А если нет… – Он тяжело вздохнул, и казалось, даже воздух в зале стал тяжелее. – Если нет, то часть тебя умрёт вместе с ним. И это будет единственной честной платой за право называться наставником. Добро пожаловать в самый безысходный цех в Аравии, друг.

Талиб повернулся к выходу, но задержался в проёме, бросив через плечо последнюю искру сарказма: