Нурудин Усманов – Аль-наср (страница 5)

Он не хотел этой ноши. Не тогда, когда свернул к дыму. Не сейчас. Ему хотелось просто доставить их в Орден и уйти. Снова пуститься в погоню за Зухайром. Выполнить своё. Освободиться.

Но каждую ночь, когда он устраивал лагерь, он видел, как Кахиль, заснув, непроизвольно прижимался к его плащу, ища в его запахе хоть какую-то безопасность. Видел, как Аль-Наср во сне вздрагивал и что-то бормотал, и тогда Джафар молча поправлял на нём одеяло.

Он был в ловушке. Спасение обернулось пожизненным обязательством. Он взял их из огня, и теперь не мог просто бросить на пороге. Птица спасла его когда-то, чтобы он спас их. А спасение, как он с ужасом понимал, только начиналось.

На четвёртый день, когда вдали уже показались серые стены «Аль-Уквува», Джафар остановил коня и подозвал мальчиков. Они стояли перед ним – два исхудавших, покрытых пылью призрака.

– Там, куда мы идём, – сказал он тихо, глядя поверх их голов на крепость, – вас не будут жалеть. Будут ломать. Переплавлять. Боль, которую вы несёте, там станет вашим оружием или убьёт вас. Выбор будет ваш. Но раз вы идёте за мной, я дам вам один совет. Держитесь друг за друга. Не за меня. Не за память родителей. Друг за друга. Потому что в том мире, который вас ждёт, только эта связь будет настоящей. Всё остальное… – он сделал паузу, и его голос стал ещё тише, – …всё остальное может рассыпаться в пыль.

Он не ждал ответа. Развернулся и поехал дальше. А за его спиной Кахиль, впервые за четыре дня, обернулся и посмотрел на брата. Их взгляды встретились. Ни слова. Просто взгляд. И в нём было что-то новое. Не детское. Договор. Тихий, немой, но железный: «Я здесь. Ты здесь. Мы вдвоём».

Джафар, не оборачиваясь, почувствовал этот взгляд за спиной. И в его груди, рядом с тяжестью, шевельнулось что-то тёплое и горькое одновременно. Он понял, что уже не может просто уйти. Что эти двое, с их молчаливым договором и тёмным слитком, вошли в него так же глубоко, как когда-то его собственная боль.

Он нёс их. А они, сами того не зная, несли его. К новому долгу. К новой жизни. К точке, где его личная месть навсегда отодвинулась на второй план, уступив место чужому, но уже такому своему горю.

Ворота «Аль-Уквува» открывались впереди. Позади оставалась пустыня, могила под пальмой и тень человека по имени Зухайр ибн Марук, который вёл двух коней на продажу и не знал, что его спасла птица, уведшая за собой мстителя.

Назвать это крепостью язык не поворачивался. Это был огромный укреплённый лагерь, вросший в скалы, как лишайник. Не монолитные стены, а частокол из заострённых брёвен, вкопанных в насыпные валы. Не башни, а деревянные дозорные вышки, соединённые мостками. Всё выглядело временным, собранным на скорую руку, но при этом – несокрушимым. Не мощью камня, а волей тех, кто за этими частоколами жил.

От ворот тянулся запах – не крови или страха, а концентрированного быта: дыма очагов, варёной чечевицы, конского навоза, раскалённого металла и пота. И звуки. Звон железа. Ритмичные крики с тренировочного поля. Рёв мужчин, раздающих команды. И где-то вдалеке – тихий, настойчивый плач ребёнка, который тут же стихал, будто его прижали к груди.

Когда Джафар с мальчиками подошли к воротам, их не окликнули. С вышки на них просто смотрели. Потом тяжёлые створки из скреплённых брёвен со скрипом разъехались.

Внутри кипела жизнь, но это была странная жизнь.

Повсюду двигались люди. Мужчины с лицами, на которых шрамы были красноречивее любых слов, занимались повседневным трудом: чинили сбрую, точили клинки, грузили тюки. Юноши постарше, лет четырнадцати-шестнадцати, в изодранной одежде, с мрачными лицами, отрабатывали приёмы с деревянными мечами. И дети. Их было больше всего. Мальчики от восьми до двенадцати лет, с одинаково коротко остриженными головами и глазами, в которых ещё теплилась детская глубина, но уже поселилась тень. Они носили воду, подметали площадки, молча наблюдали за старшими. Ни смеха, ни драк, ни беготни. Только сосредоточенная, почти монашеская дисциплина.

Для шестилетних глаз и сердец это зрелище было не понятным, а подавляющим. Их собственный мир состоял из одного дома, одной кузни, родителей и друг друга. А здесь было слишком много всего. Слишком много больших, незнакомых людей. Слишком много шума, который не складывался в знакомую мелодию. Это место не обещало ни уюта, ни игры – оно требовало чего-то, чего у них пока не было.

Кахиль шёл, стараясь держаться так же прямо, как старшие мальчики. Но внутри у него всё сжималось. Здесь всё было по-другому. В кузне отца всегда пахло железом и углём, но там был папин смех и его рука на плече. Здесь пахло так же, но не было папы. Звон молотов здесь был злее, будто били не по металлу, а по чему-то живому. Он прижал к груди мешок с отцовским слитком. Это было единственное, что связывало этот шумный, страшный лагерь с тем, что было «до».

Мысли его были просты и тяжелы: «Я должен стать сильным. Как они. Чтобы никто больше…» Договорить он не мог. Картинка – нога на спине матери – вспыхивала перед глазами, и он сжимал кулаки так, что пальцы белели. Его ждало здесь не детство. Его ждала работа. Работа по превращению этой жгучей боли внутри в силу. В кулак. В сталь.

Аль-Наср же чувствовал, как хочет спрятаться. Все эти люди, их строгие взгляды, их громкие голоса – от всего этого хотелось зажмуриться и заткнуть уши. Он искал глазами что-то знакомое, мягкое. Находил только грубые брёвна, каменные лица и сталь. Ему было страшно. Не так, как тогда, когда бежал от криков и дыма. Тогда был ужас, яркий и огненный. Сейчас был холодный, тоскливый страх – от понимания, что маму не позвать, папа не подхватит на руки, а этот огромный, шумный мир требует, чтобы ты стал его частью. Он украдкой посмотрел на брата. Видел его сжатые кулаки, его упрямо поднятый подбородок. Кахиль был его якорем. Пока брат здесь, пока он смотрит вперёд с этой странной, недетской решимостью – значит, можно идти за ним. Значит, они всё ещё «мы». В этом чужом месте это «мы» было единственной тонкой ниточкой, за которую можно было держаться.

Они ещё не знали, что ждёт их впереди. Не знали слов «дисциплина», «месть», «долг». Но они чувствовали тяжесть этого места. Воздух здесь был гуще, время текло медленнее, а тишина между людьми говорила громче криков.

И вот Джафар остановился у большого шатра. Сказал «стой». Они замерли, два маленьких островка потерянности в этом море чужой, суровой целеустремлённости.

Из шатра вышел старик. Не старый дед из сказок, а человек-скала. Его глаза обошли их, и Кахилю показалось, что тот видит его боль, видит мешок у него на груди, видит всё. Аль-Наср почувствовал, как хочет стать маленьким-маленьким, чтобы этот взгляд прошёл сквозь него, не заметив.

– Сироты? – спросил Умар. Голос был похож на скрип двери в заброшенном доме.

– …Родителей убили на их глазах, – закончил свой краткий, сухой отчёт Джафар.

Умар медленно кивнул, его взгляд, тяжёлый, как жернов, вновь скользнул по мальчикам.

– Смерть забрала их семью. Что дадим им мы?

– Пристанище. И цель, – ответил Джафар.

– Пристанище даём многим, – произнёс Умар, и каждое слово падало, как камень. – Цель находят единицы.

Он сделал шаг вперёд и обратился прямо к Аль-Насру, который стоял ближе.

– Мальчик. Что ты ищешь? Справедливость или покой?

Аль-Наср, застигнутый врасплох прямым вопросом, растерянно заморгал. Его губы дрогнули.

– Я… не знаю, – прошептал он честно.

– Хороший ответ, – сказал Умар, и в его голосе мелькнуло нечто, почти похожее на одобрение. – Ложь – плохой фундамент. Запомни: справедливость – это действие. Покой – это следствие. Не путай их местами.

Затем он повернулся к Кахилю. Его взгляд упал на сжатые кулаки мальчика, на его напряжённую позу.

– А ты? Твои кулаки сжаты. Что в них?

– Боль, – отчеканил Кахиль, не опуская глаз.

– Боль – плохое топливо, сын мой, – покачал головой Умар. – Она ярко горит, но быстро испепеляет того, кто её носит. Мы дадим тебе иное горючее. Дисциплину. Она горит ровно и долго. Согласен сменить одно на другое?

Кахиль на секунду задумался, потом резко кивнул.

– Хорошо, – сказал Умар и откинулся назад, его взгляд вернулся к Джафару. – Джафар ибн Рашид, ты – их Мурраби отныне. Неси этот груз. Не их боли – они сами понесут её. Неси ответственность за то, во что эта боль превратится.

Аль-Каид Умар сделал паузу, обводя взглядом троих перед собой – взрослого воина с тенью в глазах и двух мальчишек, стоящих на пороге новой, безжалостной жизни.

– Отведите их в общую палату для новичков. Пусть отдохнут с дороги, получат еду и воду. Завтра начнётся их путь. А сейчас… – он махнул рукой в сторону выхода из шатра, – …у меня есть слова для их Мурраби. Мальчики, вы свободны. Ступайте. Вас проводит Надир у входа.

Как по сигналу, из-за складки шатра вышел молчаливый юноша лет шестнадцати – тот самый, что стоял на страже. Он кивком показал братьям следовать за ним. Кахиль бросил последний, вопросительный взгляд на Джафара. Тот ответил коротким, ободряющим кивком: «Иди. Всё в порядке».

Когда шаг братьев затих за пологом, в шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в жаровне. Аль-Каид Умар устало опустился на походный намрук, жестом приглашая Джафара сделать то же.