Нурудин Усманов – Аль-наср (страница 2)
Дополз. Птица взлетает снова. Садится у следующего укрытия – у гребня песчаной дюны, с подветренной стороны. Снова ждёт.
Ребёнок понимает: она не просто сидит. Она выбирает места, где можно укрыться от солнца и ветра. Она ведёт его от одного пункта выживания к другому.
Он теряет сознание. Приходит в себя от резкого крика над ухом. Птица на камне прямо перед его лицом. Кричит снова – коротко, жёстко. «Не спи. Смерть близко». Он снова ползёт.
Час. Два. Птица ведёт его не по прямой. Она петляет. Обходит открытые участки, где солнце убивает за полчаса. Ведёт по промоинам, где ещё держится ночная прохлада.
И наконец – она садится у расщелины в скале. Не улетает. Сидит и смотрит на него. Он доползает. Внутри расщелины – лужица мутной, тёплой воды. Конденсат, скапливающийся за ночь. Её хватит, чтобы не умереть сегодня.
Он пьёт. Падает рядом. Последнее, что он видит перед тем, как забыться, – птица всё ещё на скале. Сторож. Она не улетает, пока он не заснёт тяжёлым, но уже не смертельным сном.
Утром его находят бедуины. Птицы уже нет. Она сделала своё дело. Отвела от немедленной смерти. Дала шанс. Больше он её не видел.
Воспоминание пронзило его не как мысль, а как физическое ощущение: сухость в горле тогда, тепло той воды сейчас, тяжесть век, которые тогда отказывались открываться.
Балобан перед ним крикнул – тем самым хриплым, отрывистым звуком, что будил его в забытьи. Потом взмыл и полетел. Не на запад, к убегающему Зухайру. На восток. Туда, откуда тонкой, едва заметной струйкой поднимался в бездвижное небо дым.
И в Джафаре не было борьбы. Не было дискуссии между местью и долгом. Сработало нечто более древнее. Телесная память. Мышцы спины сами распрямились, сбрасывая сгорбленную позу охотника. Рука разжала хватку на ноже. Он не думал. За него думало то самое семилетнее тело, зашитое в оболочку воина, которое помнило единственный закон, связанный с этой птицей: когда она является и ведёт – ты идёшь. Без вопросов. Потому что в прошлый раз вопросы задавал бы уже мёртвый.
Он увидел не птицу, а стрелку компаса. Неодушевлённую, беспристрастную, указывающую направление, в котором законы этой земли велят двигаться, чтобы остаться в числе живых.
Джафар развернул коня. Это было не действие, а следствие. Как падение камня. Как поворот стрелки вслед за магнитом. Он даже не посмотрел в сторону, где скрылся Зухайр. Тот путь, та жизнь – закончились. Всё, что было до этого мига – месть, двадцать три зимы ожидания, тень сестры – растворилось, как мираж.
Он поехал на восток. Не за птицей. По направлению, которое она обозначила. Так же бездумно, как дышит. Единственная мысль, промелькнувшая в опустевшей голове, была проста и ужасна: «Значит, снова на краю. Значит, снова выбираюсь».
Конь, почуяв, что погоня сменилась на целенаправленный бег, рванул вперёд с новой силой. Джафар не оглядывался. Пустыня приняла его решение. И где-то далеко на западе человек с когтем ястреба на щеке, ведя двух вороных жеребцов, на мгновение обернулся, почувствовав, что тяжесть, висевшая у него за спиной двадцать три года, вдруг… ослабла. Но это уже была другая история.
Часть третья: ДОРОГА К НОВОЙ ЖИЗНИ
Они ушли ночью, не прощаясь.
Род Бану Ламис был невелик и беден. Их земли на севере, у подножья Джебель-аль-Ахмар («Красных Гор»), давно истощились. Соседнее племя, Бану Кахтан, росло как на дрожжах – им нужны были пастбища. Сначала приходили с угрозами. Потом угнали несколько овец. Потом убили двух пастухов из Бану Ламис.
Старейшины совещались три дня и вынесли приговор: уходить. Оставаться – означало медленное угасание или быструю резню. Мести не было – силы неравны. Было только горькое, ясное понимание: этот кусок земли больше не кормит и не защищает.
Саид ибн Касим, лучший кузнец рода, не спорил. Он видел, как его младший брат Халид лежал с проломленным черепом у каменной ограды. Месть? Зачем? Чтобы оставить вдову и двух детей сиротами? Он собрал свой инструмент: два молота, клещи, маленькую наковальню. Его жена Лейла завернула в холстину горсть семян укропа и тмина с их огорода – то, что можно взять с собой из дома, кроме памяти.
Их близнецам, Кахилю и Аль-Насру, было по девять лет. Они не до конца понимали, что происходит, но чувствовали тяжесть в голосах взрослых. Кахиль тайком положил в свой узелок несколько любимых, отполированных до блеска камней с речки. Аль-Наср взял высушенный цветок, который мама когда-то вплела ему в волосы.
Двадцать семей – старики, женщины, дети, весь скарб на спинах ослов – двинулись на юг. Искали место, где их не знали. Где не было бы старой вражды. Где можно начать с чистого листа.
Путь занял больше месяца. Они шли через выжженные плато, теряли людей от жары и болезней. Нашли временный приют у кочевого племени, которое сжалилось над их жалким видом. Там Саид за работу кузнеца выменял двух коз и мешок зерна.
А потом один из разведчиков, юркий паренёк по имени Юсуф, прибежал с криком:
– Вода! И земля! Ничья!
Он нашёл небольшую долину меж невысоких скал. Там из расщелины сочился слабый, горьковатый родник. Земля вокруг была каменистой, но после дождей, должно быть, давала траву. И главное – никого. Ни следов костров, ни знаков племени. Место было неудобным для кочевья – мало пастбищ. Но для тех, кто хотел остаться навсегда – идеальным.
Они назвали родник Айн-аль-Амаль – «Источник Надежды». А поселение – Аль-Хайят аль-Джадида. «Новая Жизнь». Это было не высокопарно. Это была молитва, высеченная в имени.
Первый год был каторжным. Строили хижины из глины и камня. Саид поставил кузню – сначала под открытым небом, потом смастерил навес. Он был душой этого начинания: его молот стучал с рассвета до заката, делая наконечники для мотыг, скобы для дверей, ножи. Люди тянулись к его огню – он стал символом созидания после долгого пути разрушения.
Лейла с другими женщинами разбила огород, отвоевав у камней узкие полоски земли. Учила сыновей: «Смотри – вот так сажают. Вот так поливают. Из маленького семени вырастет еда. Это и есть магия».
Кахиль пропадал в кузне. Ему нравилась ясность процесса: огонь, удар, форма. Отец начал учить его основам: «Рука должна быть не жёсткой, а упругой, как лоза. Понимать металл, а не ломать его».
Аль-Наср чаще был с матерью. Он любил наблюдать, как из ничего рождается жизнь. Как тесто поднимается. Как пробиваются ростки. Его вопросы были тихими и глубокими: «Мама, а если поливать растение добрыми словами, оно вырастет быстрее?»
Они были счастливы по-новому. Это было не беззаботное счастье, а тяжёлое, выстраданное, добытое потом. Каждый рубчик на руках, каждый сноп пшеницы, каждый смех вечером у костра был победой. Они отстроили не просто деревню. Они отстроили смысл.
И потому, когда через год с небольшим на горизонте появился дым, а потом и всадники с чужими лицами, они не побежали сразу.
Они слишком много вложили в эту землю, чтобы так легко её отдать.
Это была их первая и последняя ошибка.
Часть четвёртая: ДВА ОЧАГА
Пока Джафар скакал на восток, в Аль-Хайят аль-Джадида день клонился к вечеру. Последнему мирному вечеру.
В доме кузнеца Саида пахло тмином, горячим камнем и покоем. Этот покой держался на одном простом чуде: все здесь любили друг друга, и это было так же естественно, как дышать.
Лейла, жена Саида, готовила у очага. Она не была похожа на местных женщин, смуглых и крепких, как оливковые деревья. Она была стройной, с кожей цвета светлого мёда и глазами, напоминавшими глубокую воду в тени – зелёно-серыми, с золотистыми искорками. Её красота была чужой, непривычной, но в этом доме она была просто мамой. Её руки, ловкие и сильные, замешивали тесто, и это было похоже на танец. Саид, входя с кузни, первым делом смотрел на эти руки. Не из страсти, а с тихим изумлением, как будто каждый раз заново открывал, что самое прекрасное, что он выковал в жизни, – это её улыбка.
Саид был её противоположностью – широкоплечий, с лицом, высеченным ветром и огнём, с руками, покрытыми блестящими шрамами. Он снимал у порога потный платок, тщательно вытирал сажу с лица и только потом подходил к ней сзади, молча кладя ладонь ей на плечо. Это был их ритуал приветствия: «Я дома. Я здесь. Ты не одна». Лейла, не оборачиваясь, наклоняла голову, касаясь щекой его руки. Слова были лишними.
Их сыновья, шестилетние близнецы, впитывали эту тихую гравитацию любви.
Кахиль, весь в отца – смуглый, упрямый, с уже твёрдым взглядом, – вертелся у ног Саида.
– Пап, покажи, как держать молот! – требовал он, хватая отцовский палец своей маленькой ладонью.
Саид садился на корточки, обхватывал его руку своими шершавыми пальцами.
– Вот так, сынок. Не в ладонь бери. В живот. Удар идёт от земли. Через ноги, через спину. Рука – только проводник.
Он водил рукой Кахиля по воздуху, показывая траекторию, и мальчик замирал, чувствуя, как сила отца течёт в него, как вода по арыку. Это был его первый урок: сила – не в мышцах. Она в связи с тем, что крепче тебя.
А Аль-Наср сидел на циновке рядом с матерью, поджав колени. Его светлые, в мать, глаза следили за каждым её движением.
– Мама, а почему тесто дышит? – шептал он, глядя, как оно поднимается под холщовой тканью.