Нурудин Усманов – Аль-наср (страница 10)

На площади воцарилась тяжёлая, неловкая тишина, нарушаемая лишь фырканьем коней и шелестом песка под ветром. Все смотрели на одинокую фигуру в нелепых шелках, стоявшую над брошенным плащом на пороге нового, безжалостного мира.

Умару нечего было добавить. Всё было сказано. Редко когда столько людей одновременно становятся свидетелями чужой, невероятно личной трагедии – момента, где ломается судьба. Но в этот раз это произошло на виду у всех.

Братья наблюдали с того самого места у кузни, откуда было всё видно. Кахиль, хмурясь, лишь коротко бросил:

– И такое бывает. – Он уже давно, общаясь с другими сиротами, вывел для себя простую формулу: всех их связывает одно и то же. Жестокость мира. Фарис теперь просто пополнил их общий счёт, ещё одна цифра в колонке «брошенных». Он не видел тут особой драмы, только суровый факт.

А вот Аль-Наср застыл в тихом, леденящем недоумении. Он бессознательно ставил себя на место того юноши в шелках. Его отец не отрекся. Его отец встал на пороге с молотом в руках. Его мать бросилась с камнем. Они умерли, чтобы он жил. А здесь… отец был жив. Богат. Властен. Ничто не угрожало ни ему, ни его сыну. Не было за спиной дыма и криков. Были безопасность, достаток, власть… и вот этот страшный, окончательный уход.

Как так? – вертелось в его голове, не находя ответа. Если любовь можно вот так, на виду у всех, взять и отменить словами… тогда что вообще ненадёжно в этом мире? Что тогда остаётся от тех тёплых вечеров у очага, которые он носил в себе как самую крепкую броню? Это отречение било не по Фарису, а по его собственным, едва затянувшимся шрамам, заставляя сомневаться в самой природе того, что он считал святым.

Часть третья: Чужой запах и финики

Дни потекли своим чередом. Для братства всё вернулось к привычной колее: звон наковальни на рассвете, тяжкий труд в каменоломне, монотонный свист деревянных клинков на плацу. Событие на коновязи стало притчей, которую пересказывали шёпотом, а потом и вовсе отложили в дальний угол памяти – жить-то надо.

Только не для Фариса.

Для него каждый новый день был пыткой. Он был худым, выше многих своих лет, но хрупким, как тростинка. Его густые, чёрные кудри, ухоженные и пахнущие дорогими маслами, резко выделяли его среди коротко стриженных голов. Он пах не потом, пылью и железом, как все. От него исходил чужой, сладковато-пряный запах сандала и шафрана – запах другой жизни, который здесь лишь раздражал и отторгал. На него смотрели не как на нового сироту – с ним было хоть какое-то братство по несчастью. На него смотрели как на диковину, на ошибку, на живое напоминание о мире за стенами, который здесь презирали.

Он стоял в стороне во время построения, неуклюже повторял движения на тренировке, и в его глазах читался не гнев и не решимость, а животный, беспомощный страх.

Именно в такой момент его заметил Аль-Наср. Не Кахиль, для которого Фарис был просто «ещё одним». Аль-Наср, чьё собственное спокойствие было выстрадано, а не врождённо. Тот, кого до сих пор мучил вопрос «как так?».

После утренней тренировки, когда все потянулись к воде, Аль-Наср окликнул его.

– Эй. Пойдём.

Фарис вздрогнул, оглянулся, неуверенно сделав шаг. Аль-Наср молча провёл его к длинному желобу с ледяной водой, где мальчишки умывались. Сам совершил омовение, показав жестом: делай так. Фарис скопировал движения, неумело, но старательно.

Потом Аль-Наср вытащил из-за пояса, из складок своей простой, пропотевшей и грязной рубахи, два сморщенных финика. Он спрятал их после утренней трапезы – привычка, оставшаяся с голодных дней на пути в Орден. Протянул их.

– Бери. Трапеза уже была. До следующей – долго. Не помешают.

Фарис смотрел на финики, потом на Аль-Насра. В его глазах мелькнуло недоверие, следом – жадная надежда. Он взял и, стараясь не показывать голод, медленно съел.

– Спасибо, – прошептал он, и голос его был тихим, почти женским.

– Меня зовут Аль-Наср. А тебя?

– Фарис… – он чуть не добавил «ибн Халид», но вовремя остановился. Этого имени у него больше не было.

– Хорошо, Фарис. Слушай, – Аль-Наср говорил тихо, но чётко, глядя прямо на него. – Держись подле меня. Не потому что мне тебя жалко. А потому что быстрее научишься. Понял, как мы ходим? Как дышим? Как смотрим? Всё это нужно знать. И я покажу.

Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзным, почти суровым.

– Стань тем, кем хотел видеть тебя отец. Быстрее. А потом… – Аль-Наср почти неуловимо вздохнул, – …потом, может, и исправишь то, что он сломал в тот день. Не для него. Для себя.

В этих словах не было слащавого утешения. В них был план. Чёткий, практичный и дающий хоть какую-то опору в рушащемся мире. Фарис кивнул, сжав губы, впервые за эти дни пытаясь подавить не страх, а что-то другое – возможно, первые ростки воли.

С этого дня у Аль-Насра появилась тень. Не молчаливая и преданная, как Ли. А неуклюжая, пахнущая чужими благовониями, но невероятно цепкая. Фарис ловил каждое его слово, каждый жест, копировал осанку, учился молчать и наблюдать. Он не стал своим в одночасье. Но он перестал быть просто диковиной. Он стал учеником. И для Аль-Насра это было новым, странным долгом – нести не только свою боль и долг брату, но и быть путеводным камнем для того, чью боль он до конца понять так и не мог.

ГЛАВА 7: ПЫЛЬ И ПРИЗНАНИЕ

Часть первая: Вызов и падение

Малик видел. Он видел, как к Аль-Насру, далеко не самому сильному в бою, начинает тянуться лояльность. Сначала этот азиат Ли, теперь вот этот шелковый щенок Фарис, который теперь везде следовал за своим покровителем, как тень. Тихая глубина Аль-Насра притягивала слабых, будто давая им опору. А это значило – отбирала внимание у тех, кто привык добывать уважение силой и остротой, как Малик.

В один из дней на тренировочном плацу злость переполнила его. Аль-Наср отрабатывал стойку с деревянным кинжалом, а Фарис, стоя в паре шагов сзади, старательно копировал его движения, его тёмные кудри выбивались из-под грубой повязки. Малик, проходя мимо как бы невзначай, резко и технично подсек Аль-Насра. Тот грузно рухнул на спину, выдохнув весь воздух из лёгких, не сразу поняв, что произошло.

Прежде чем Аль-Наср смог сгруппироваться, Малик наступил ему на грудь, придавив всей тяжестью, и склонился над ним.

– Ты так сильно хочешь о себе заявить? – сквозь зубы процедил Малик, глядя сверху. – Собираешь вокруг себя жалких щенков, чтобы казаться значительнее? – Он кивнул в сторону Фариса, который застыл в ужасе, его кудрявая голова была теперь хорошо видна всем.

Джафар и Талиб, наблюдавшие за тренировкой со стороны, заметили движение не сразу. Талиб, завидев стычку, тут же двинулся пресечь её, но Джафар положил ему руку на плечо.

– Оставь. Пусть проявляют себя. Посмотрим.

Тут к Малику присоединился ещё один из его приспешников, коренастый Муслим.

– Что, наш философ нашёл себе волосатую куклу? – злорадно бросил он. – Может, и сам хочет отрастить локоны, чтобы мудрость из них сыпалась?

Аль-Наср, лежа под ногой, не паниковал. Давление на грудь было сильным, но он мог дышать. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул вниз, по фигуре Малика. Всё его тело было в напряжении, вес перенесён на одну, опорную ногу, которая и давила на него. Вторая нога была чуть сзади для равновесия. Расчёт был мгновенным. Собрав остатки сил, Аль-Наср резко и изо всех сил ударил ребром ладони не по голени, а по колену опорной ноги Малика, с внутренней стороны.

Это был короткий, хлёсткий и техничный удар, которому его учили для борьбы на земле. Эффект был мгновенным. Колено Малика болезненно подогнулось, его равновесие, и так неустойчивое на одной ноге, разрушилось полностью. С глухим стоном он рухнул на бок, а затем лицом в ту же самую пыль. Давление с груди Аль-Насра исчезло. Он тут же перекатился и вскочил на ноги, отряхиваясь.

Часть вторая: Смех и ответ Кахиля

Тишину на плацу разорвал сначала один сдержанный смешок, потом ещё один. Кто-то из младших не удержался и фыркнул. Посыпались шушуканья, острые реплики в адрес униженного задиры. Фарис стоял, широко раскрыв глаза, в его взгляде был и страх, и невероятное облегчение.

В этот момент к площадке уже бежал Кахиль, только что покинувший кузню, с лицом, почерневшим не от сажи, а от холодной ярости. Мехди, верный друг Малика, бросился помогать тому подняться. С разбитого носа Малика уже струилась алая кровь, а в его глазах бушевало бешенство и стыд.

Кахиль встал рядом с братом, его широкая грудь дышала глубоко и ровно. Он обвёл взглядом всех собравшихся – и смеющихся, и молчаливых.

– Если есть кому что высказать – говорите. Сейчас время для слов. – Его голос был тихим, но резал тишину, как сталь. – Потому что после сегодняшнего дня – его уже не будет. Поняли все?

Не дожидаясь ответов, он шагнул вперёд, грубо отодвинул Мехди плечом и железной хваткой схватил ещё не опомнившегося Малика за грудки рубахи. Притянул его так близко, что их лбы почти соприкоснулись.

– У меня нет вражды к тебе, Малик. Но если у тебя и твоих щенков будут ещё слова против меня или моего брата, – Кахиль говорил так тихо, что слышно было только Малику и самым ближним, – то падать лицом в пыль станет твоей единственной привычкой. Понял?