Николай Иванов – Контрольный выстрел (страница 70)
В голове возникла еще одна мысль, толстая, солидная, снисходительная: собственно, что и требовалось доказать. Достаточно превысить скорость и не пристегнуться, как на́ тебе — ты в кювете. А там и собаки, или кто тут, с зубами…
Но другая мысль — вредная и тощая — сверлила и зудила похлеще комарья: а пробитое колесо на радаевском «бумере» — его куда отнести? К превышению скорости, непристегнутым ремням или дуракам-лосям, выходящим на дорогу не вовремя? А Томину, которая передвигалась вообще без машины?
Вопросы, однако.
Глава 32
На турбазе царило видимое спокойствие. Сидели в музейной «гостиной», пили чай — Станислав, красный, распаренный, как после бани или плодотворного ора, и Катя, бледная, с трясущимися губами, но с сухими глазами. Когда утихли приветствия и охи, Катя отвела Ильяса в его обиталище, укладываться, Крячко прорвало:
— Лева, скажи хоть ты ей! Какие ретриты, какие погружения! Тут черт-те что творится, а ей все как об стену горох.
— А что такое? — поинтересовался Гуров, с удовольствием выпивая чашку подостывшего, чрезмерно сладкого чая. — Тьфу ты, как не слипнется все, как она пьет это? Понятно теперь, с чего она такая взвинченная, столько глюкозы. Так что случилось, повздорили?
— Она, Лева, собирается продолжать свои семинары! Семинары, понимаешь? По лесам упыри шляются, а она — семинары!
— Ну и?
— Ну что «и»? Давеча, как за чаем для этой дурочки ездил, Наташка прозвонилась и закатила скандал: видишь ли, давно хотела какую-то хлебопечку, именно «Панасоник» и чтобы обязательно старой модели, не это-вот-все-одноразовое, а у меня из головы вылетело…
Станислав шарил по телефону в поисках, продолжая рассказ:
— Дай, думаю, по объявлениям пошарю — ну как кто поблизости продает. Тут же можно задать, чтобы рядом… и на тебе! Катькино объявление: приглашаю на семинары, реабилитация после токсичных отношений, пробуждение женской силы, снятие страхов, научиться говорить «нет» без поездок в Индию и медитаций по пять часов в день… Написано-то как! Как будто голосишко ее слышишь.
— Ты давай быстрее, она вернется сейчас.
— Да и пошла она на… — выругался Крячко. — Вот, нашел, смотри.
Да, все было, и точь-в-точь по Стасову рассказу: и объявление, в котором значилось лишь место (турбаза «Шужкопа»), и время сеансов — ближайший через три дня, — и тонкий намек на то, что связи нет, «все необходимое — с собой», и цена, при виде которой Гуров присвистнул.
— У девушки неплохой аппетит, а ведь не скажешь, бессребреница. Разумеется, это все надо прекратить.
— Так а ты думаешь, с чего она на доски объявлений это все вешает — а ну какой-нибудь санэпиднадзор вопросики задаст: чего это за сходки у вас, да на каком основании. Смотри по тексту: ни упоминания о медицине, психологии — не придерешься. Вот выжига, а?
— Стало быть, вы повздорили.
— Разумеется! Что за ботва и клубни: понаедут тетки с жирными кошельками, тварь местная загрызет кого-нибудь, и снова Орлов будет умничать, отправляя нас рыскать в полном тумане. Я ей и врубил в лоб: или отказываешься от своих смешных и опасных фантазий — или сообщу куда следует.
— Ну-ну, и что она ответила?
— Истерику закатила. О, — мельком глянув в окно, проворчал он, — сейчас она тебе сама все расскажет, к гадалке не ходи — плакаться идет.
По лестнице, дыша духами и туманами, спускалась Катерина — раскосые глаза, как у больного котенка, украшены непросохшей слезой, взгляд, направленный на Гурова, такой, что ясно: нет у нее ни надежи, ни опоры, ни спасителя — только он, добрый и объективный Лев Иванович, который никогда не позволит себе разрушить чью-то жизнь…
«Теперь мне уже Профессора жаль, — понял сыщик, — бедняга мягкосердечный. Как эта умудряется выводить его на строгом поводке, как выработала такие условные рефлексы? Нет, Лера о ней не знала, ни одна женщина, даже умная, не потерпит такое. И все-таки…»
Именно «все-таки». При взгляде на нее так и сжимается сердце, так и хочется подать руку помощи, защитить это несчастное, неприспособленное существо, вывести из темного леса эту очередную красную шапочку.
Лев Иванович не без труда подавил усмешку, поспешно придал лицу своеобычное, серьезное и сочувствующее выражение, вопросил с отеческой любовью и проникновенно:
— В чем суть, Катюша?
— Лев Иванович, дорогой… я понимаю, что вы, казенный человек, превыше всего ставите порядок и инструкции. Но поймите! — Она заломила тонкие восковые руки. — Попытайтесь понять! Если вы сообщите в полицию, они же все прекратят. Такое было уже, они выставляли кордоны и заворачивали машины, которые ехали сюда. Они буквально душили нас — с чего, позвольте узнать, жить нам?! Ильяс и платную рыбалку придумал для того, чтобы было что сказать этим псам цепным: что, мол, еду рыбку ловить, это дело неподсудное.
Гуров молчал.
— Лев Иванович, я вас понимаю, но вы и меня поймите — как нам жить? Откуда деньги брать? Положим, мы сами с хлеба на водичку летом перебьемся, но придет время, надо будет налог платить — и что же, снова все на торги? Все снесут, осквернят и песком завалят, построят домишки или капища свои с крестами… Лев Иванович! Пощадите!
— Тут происходит странное, — спокойно, размеренно ответил он. — Неужели вы не знаете, что Илья ваш верный — это уже пятый случай в этой местности?
— Как пятый? — удивилась она. — Всего-то…
Гуров поднял палец, Катя осеклась, замямлила что-то: «Ну, я слышала, но думала, мало ли что придумывают… пьют же, понимаете, показалось…»
— Хорошо, хорошо, не будем цепляться. Давайте сейчас просто сядем, выпьем чаю и представим себе такую историю…
Катя подчинилась. Послушался и мрачный Станислав. Лев же Иванович, как лектор, остался на ногах, руки заложил за спину и, прохаживаясь из стороны в сторону, принялся излагать:
— Вы, Катя, рассуждаете по-своему правильно. Если есть проблемы, то их надо сообща решать, в синергии. У вашей, так сказать, целевой аудитории проблемы с личной жизнью. У вас — с деньгами. Вы способны манипулировать мужчинами.
— Зачем вы так…
— Сейчас я говорю, извините. Да, этим искусством вы овладели совершенно, а может, это врожденное, Катя? Во всяком случае, Радаева вы обломали знатно: своих бед сверх крыши, сам за океаном, вот-вот сядет лет на сто — а ваши проблемы решает.
— Откуда вы знаете? — пролепетала она.
— Неважно, — отрезал Гуров. — Важнее иное. Вы стремитесь любой ценой решить свои вопросы, а понимаете ли вы, что ценой может быть жизнь человека — одного, двух, трех, не знаю уж, сколько дурочек отзовется на ваше объявление. Катя, а что важнее человеческой жизни? — Увидев, что она уже рот раскрыла, он поднял палец. — Погодите, не отвечайте, сейчас не до метафизики. К тому же дискутировать с дипломированным мозгоправом — не для меня. Итак, еще раз: вы желаете, чтобы все происшедшее оставалось в тайне. Я правильно понимаю, что с местным участковым вопрос решен?
— К-какой вопрос?
— Тихо, тихо, без истерик. Не заикайтесь. Решен, это понятно. Нападение стаи одичавших собак? Да, скорее всего, пусть так. В общем, все остается шито-крыто, мы, само собой, отъезжаем, составив и подписав акты… кстати, вы зря полагаете, что с налоговой частью все гладко, раз Абдулаев помогает. Экономист все-таки.
— Откуда вы это взяли? — спросила Катя, закусывая губу. — Что-то не в порядке?
— Вы сами знаете что, — внушительно заявил он. — Давайте еще раз: вы идете на то, чтобы собрать тут ни о чем не подозревающих, полностью доверяющих вам людей, рискуя, что кто-то из них, а то и несколько, не дай бог и все, отправятся внезапно в лучший мир, не покаявшись, с погрызенными глотками. Все верно или есть замечания?
— Этого не произойдет. Он не придет раньше ноября, — брякнула она. И прикусила язык.
— Очаровательно, — впервые подал голос Станислав, — ну просто очаровательно, Катерина-свет Алексеевна. Откуда только такие берутся?
Гуров вдруг понял, что все это время друг пристально, как впервые, вглядывался в это существо, возможно, пытался разглядеть, уловить что-то человеческое, увидеть на Катином милом личике хотя бы тень сомнения, страха — за других, не за себя, — и теперь на Стасовом лице проступало такое жгучее разочарование. Как, наверное, у кладоискателя, чья лопата наконец звякнула о нечто железное, и он, обливаясь потом и счастливыми слезами, раскапывает древний сосуд. И, вскрыв, обнаруживает там ординарную гнилую картошку, воняющую хуже нужника.
— Что ж, скажу лишь одно: пеняйте на себя, — подвел черту Лев Иванович. — Поедем, Станислав Васильич, нам тут нечего больше делать.
— Поехали. — Крячко решительно поднялся, опрокинув стул.
Быстро собрав вещи, они выехали и некоторое время следовали в полном молчании, хотя Станислава разбирало, пока он в сердцах не сплюнул:
— Нет, ну дура же.
— Нет, не дура, — серьезно возразил Гуров, — настоящий бес смертный. Любой человек, который за чужой счет готов питаться, — самый натуральный черт, только без рогов и помереть может, пусть и не сразу.
Станислав, подумав, усмехнулся:
— Это-то да, прав ты. А мы с тобой, стало быть, бесогоны, или как это именуется?
— Как бы ни именовалось, ничегошеньки мы с тобой не сделаем, — горестно возразил Гуров.
— Сделаем, будь покоен, — пообещал Станислав. — Первым делом местным устроить поголовный расстрел. Предлагаю сейчас же к прокурору.