Натали Якобсон – Зловещий кумир. Склеп семи ангелов (страница 8)

Какое-то колебание света и тени опять образовало смутный силуэт впереди. Он тоже был абсолютно белым, но странно неподвижным. Неуверенным шагом Дэниэл двинулся к нему. Он опасался стать жертвой какой-либо галлюцинации. Он даже протер глаза, чтобы видеть четче, но силуэт впереди оставался неподвижен, можно даже сказать незыблем, как монумент. Сравнение пришло к нему в голову раньше, чем он понял, что перед ним статуя. Всего лишь статуя. А он ожидал увидеть живое и невообразимое существо.

Вопреки его ожиданиям под дождем возвышалась гордая, стройная и абсолютно неживая скульптура херувима. Роскошные оперенные крылья простирались за гладкой спиной. Босые ступни касались тротуара, как пьедестала. Он еще ни разу не видел статую без постамента, но она все равно была выше его ростом. Каким величавым был этот ангел. И он взирал на мир, как будто смеясь, холодно, отстраненно и даже с лукавством. Как резец скульптора может придать такое выражение пустым глазам изваяния? В сочетании с коварной улыбкой эффект получался и вовсе отталкивающим. И все равно ничего более красивого Дэниэл не видел за всю свою жизнь.

Он заметил, как дождевые капли оседают на рукава и крылья ангельского изваяния. Коснувшись мрамора, они начинали блестеть, как драгоценные камни. Ему показалось, что вот-вот они превратятся в настоящие алмазы. Он даже хотел подставить руку, чтобы поймать их, когда они будут скатываться вниз. Так можно стать богатым за одну ночь, но кто-то за его спиной пропищал:

– Не смей!

Дэниэл, сам того не желая, послушался тоненького голоска. Голос гнома, так бы он его охарактеризовал. Писклявый и настойчивый. Такому сложно что-либо возразить.

Молодой человек в последний раз посмотрел на скульптуру. Дождевые струи теперь уже касались ее лица, скатывались по щекам, как настоящие слезы. И казалось, что ангел плачет.

– Плачет обо всех тех, кого ему пришлось бросить там, на небесах, чтобы оказаться здесь, на земле, среди порождений ночи, – этого уже никто не сказал. Но и сам Дэниэл не смог бы до такого додуматься.

Ему даже не показалось странным то, что струи дождя не касаются лба, бровей или изящных губ, а только глаз и щек. Это могло быть только совпадение.

Он уходил, а капельки дождя все еще сверкали на одеянии мраморного ангела, действительно напоминая блеск драгоценных камней. Может быть, так оно и было, но он уже не хотел вернуться, чтобы это проверить. А тоненькие требовательные голосочки все еще верещали за его спиной о том, что он прикоснулся к запретному, и теперь ему остается лишь пенять на себя.

Воспоминания

Великое искусство можно создавать, только пережив великую боль, так говорили они, и это была правда. Но какую жертву они потребовали. Ей было все равно, она заплатила, и теперь ее голос стал голосом сирены, все это признали. Однако на самом деле он принадлежал ей от рождения. Он просто раскрылся только сейчас, после того, как кровь окропила струны. Совершенная музыка, идеальные и звучные куплеты песен, все это ее сочинения. Она сама создала все это, и в то же время лишь отчасти чувствовала себя творцом. Тягостной была лишь боль, а сотворение легким и текучим, как журчащий поток. И то же время ни она сама, ни ее пальцы на струнах, ни ее слова, каждый раз слагающиеся в ровный рифмованный куплет, словно не принадлежали ей. Кто-то, будто нашептывал ей все это, хотя шепот был неслышен. Кто-то управлял ее рукой, и ее умом, когда она все это делала. Лишь наполовину ее собственные произведения принадлежали ей. А наполовину оставались собственностью ангелов. Но об этом никто не должен знать.

Все, что в мире лишь отчасти принадлежит бесплотным, отчасти живым, если бесплотные позволяют. Надо только разделить с ними их блеск и их боль, но они вступают в такую близость только с избранными и только когда хотят. Так в мир проскальзывает нечто, что принадлежало до сих пор только им, и завладевает людскими умами. Они делают так только с теми, кого они любят. Они любят ее, и их любовь сводит ее с ума, потому что они выбрали ее средством, через которое они передают миру то, что позволено сказать. То, что не может больше оставаться в их склепе, потому что перешло все границы, и они сами не могут больше этого терпеть. Их возлюбленная, их жертва должна разделить с ними все то, что они знают, чувствуют и не хотят больше скрывать, точнее только часть этого.

Кто-то звал ее из склепа, которого нигде не найти. Ни одна дорога мира к нему больше не ведет, только они сами могут ее туда отвести, но пока они делали это только посредством стихов. Во всех своих песнях она искала этот склеп и никак не могла его найти, мечтала прижаться своими живыми окровавленными губами к мраморным губам прекрасной скульптуре ангела, чтобы он обнял ее своими широкими каменными крыльями и почти раздавил. Вот, что есть любовь в их понятие, а теперь и в ее. Искусство сделало ее практически садомазохисткой, она готова была страдать, чтобы разделить все это с ними. Чей-то более сильный разум заставлял ее вновь и вновь возвращаться к склепу в своих стихотворных сочинениях, говорить о том, что она делит со своими покровителями их проклятие и их великолепие, а так же их уже едва осознаваемые страдания. Боль притупляется от искусства, потому что оно питается ею, и чем больше пищи, тем насыщенней его блеск. Как у них, так и у нее. Она творит красоту, чтобы заглушить свои мучения, но она творит не сама, кто-то управляет ею, как игрушкой, дарит ей все, чтобы таким подарком принести лишь частичное благо. Все правильно, жестоко и неодолимо, но так рождается то, что восхищает всех.

Это, как дары фей. Ноэль вспомнила сказки, которые всегда ее покоряли. Не жалкие поделки современных мастеров, а настоящие средневековые сказки о настоящих феях, которые были некогда самым безобидным из легионов падших ангелов, и после падения на землю остались прекрасны, но неосознанно злы. Даже если они из самых хороших побуждений одаривали чем-то, приглянувшихся им смертных, то их щедрые подарки в итоге всегда оборачивались этому человеку во зло. Первый восторг затем сменялся жгучей болью оттого, что из-за дара волшебницы человек стал выше других людей, не таким, как все, обособленным от всех и от того несчастным, потому что он видит и может то, чего не могут ни разделить с ним, ни даже просто понять другие. Многие даже влюблялись в своих чудесных дарительниц и уже не могли жить без них в опустевшем поблекшем мире. А те, кто побывал на празднике фейри и получил свой дар там, становился еще более несчастен, потому, что после яркого волшебства, мир и вовсе утрачивал свои краски, вместо того, чтобы обрадовать каким-то даром, например умением играть на скрипке так, чтобы все кругом пускалось в пляс, благодетели губили своего любимчика. Он начинал мучаться черной тоской без них, и тщетно до самой смерти искал обратный путь в чудесную страну фейри. Но врата, открывшие однажды, в сказках почему-то тут же закрывались почти навсегда. Люди гибли от любовных подарков бессмертных созданий.

Ноэль знала еще одну историю о скрипаче, которому дали талант играть так, чтобы гипнотизировать умы, создавать вокруг смычка облако золотой пыльцы и заставлять взлетать в воздух понравившиеся ему предметы, чтобы они тоже пускались в пляс. А его кузине позволили раскладывать пасьянс так, чтобы всегда верно предсказывать судьбу, в которой непременно появлялось что-то злое и играть, никогда не проигрывая. Придворные хотели казнить их, но юноша, запрыгнул на сцену бродячих актеров и заиграл на скрипке, тогда в бой вступило колдовство. Но это была не сказка. Совсем другая история, в чем-то незаконченная. Ноэль даже не помнила, где именно вычитала ее, но уж точно не в сборнике сказок и не в одной из бесчисленных книг домашней библиотеки, которую с таким старанием собирали для нее родители, надеясь, что однажды она поступит в университет и получит ученую степень или хотя бы обучится той же профессии, которой владели они, но у нее была другая судьба, более яркая и опасная. Короткий блеск стоит того, чтобы потерять целую долгую, но рутинную жизнь. Ноэль так решила, но сейчас не это было самым важным, ее мозг старательно выискивал в закоулках памяти, где же она могла достать тот манускрипт, в котором все это прочла. Она почему-то была уверенна, что то был именно манускрипт, и буквы на нем выглядели совсем необычными, не такими, как в книгах на ее родном или даже иностранных языках. Почти непонятные буквы и загнутые края страницы со старинными разрезами. Вид и форму текста она с трудом вспомнила, но припомнить, где все это было найдено, она не могла.

На самом деле, она много не помнила. Иногда казалось, что кто-то стер ее память точно так же, как ее прошлое до встречи с Тоддом. Ее жизнь началась лишь в тот миг, когда у нее появилось что-то, что она может отдать ангелам. Все до этого момента было покрыто странной пеленой забвения.

Ноэль помнила лишь о своих неудачах. Ничего счастливого в ее жизни как будто и не было. Она не помнила ничего о своих настоящих родителях. Те, которые воспитывали ее, оказались приемными. Да и те уже были мертвы. Их жизни унесла какая-то автокатастрофа. А что случилось с ее настоящими матерью и отцом? Ноэль даже не смогла бы назвать их имен. Она просто ничего не знала о них, но красивый старинный особняк, расположенный за городом, достался ей в наследство вместе с запущенным, больше похожим на кладбище садом, пыльной библиотекой и семейными тайнами. Она ездила туда редко. Сама атмосфера в том доме была подавляющей, а заросший терном сад опьянял таким сильным благоуханием роз, которых давно уже в нем не было, что становилось тошно. После визитов туда она каждый раз чувствовала себя немного ошеломленной, хотя старому дому вроде бы уже ничем было ее удивить. И все равно каждый раз там случалось что-то необычное.