Натали Якобсон – Зловещий кумир. Склеп семи ангелов (страница 11)

Где этим людям еще слоняться, как не возле концертного зала. Здесь ведь так много желающих купить дурь. Есть спрос, есть и торгаши.

Едва Ноэль вышла из черного хода, как к ней подскочил один из них, больше похожий на бродягу под грязным капюшоном. Будь она до сих пор прежней, вздрогнула бы от неожиданности, но она была спокойна. Теперь она рок-звезда. Денег у нее хоть отбавляй. И ей нужна доза. Она убедила себя, что наркотики перебьют зов из склепа. Она протянула свернутые купюры, приняла пакетик из сморщенной руки и изумилась. Это эффект дождя и молнии или чего-то другого. Даже свет рампы и софит не мог родить такую иллюзию. Рука под рваным рукавом стала гладкой и… мраморной. Она почти замечала вибрацию крыл на месте спины под рваной накидкой. А потом она заметила лицо под капюшоном. Лицо ангела. Сетий! Она чуть не выронила пакетик. Только что это был Сетий. Она готова была поклясться. Но теперь рядом простирались лишь дождь и темнота. Серебристые блики неоновых огней у вывески играли лучиками в дождевых струях. Казалось, что дождь пронизал серебристыми вспышками. Казалось, что Сетий до сих пор говорит с ней, шуршит крыльями, звенит червонцами и заманивает в склеп. Она представила его, сидящем на саркофаге и открывающим ей древние тайны. Нужно ли ей сейчас пойти за ним. Или все это игры воображения и опия. Но ведь сегодня она еще ничего не принимала. У нее не развивалось зависимости, как у людей. В конце концов, ее организм стал особенным. Она могла без опасения кидаться во все крайности и оставаться неуязвимой. Не будет старости, не будет ран, уже почти нет холода, жары и аппетита к еде. Остались лишь наркотики, да и те на нее почти не действуют. А Сетий зовет. И этого достаточно, чтобы сойти с ума, но ведь именно на стыке безумия и черной романтики рождается гениальность. Возвышенное сочетается с порочным, земное с неземным. Именно так родилась та Ноэль, которая есть сейчас, и она выше всех. Если б только еще не этот голос. Ноэль зажмурилась, вспоминая его.

Она, рок-звезда, стоящая у черного выхода под дождем с пакетиком запретного порошка. Найди ее полиция, и Сетий бы их отпугнул, обратись поклонники за автографом, и Ноэль расписалась бы в их блокноте собственной кровью. Она часто так делала, ранила палец или вену и писала свое имя. В память о Тодде. Но умирали те, кому она давала расписку.

Это был бесконечный круговорот, как танец в темноте с завязанными глазами среди шепчущих ангелов. Ноэль устала. Она ощущала лишь тьму, живые скульптуры, звон золота и голоса, твердящие нечто непостижимое. Казалось, так будет длиться вечно, но это только пока она не поет. Ее пение перекрывает все. И Ноэль запела, надеясь, что голос из мира мертвых больше не зазвучит.

Кажется, где-то за углом шевельнулось крыло Сетия. Что ж, подслушивать уличных музыкантов это его страсть. Он внимал ей. И не он один. Ее голос, золотистыми нотами рассыпавшийся под дождем, тут же привлек внимание многих людей. Кто-то из них узнавал ее, кто-то нет, но опьянены были равно все. Никто не посмел подойти к ней и протянуть блокнот с ручкой для автографа. Это стало бы таким святотатством, что этого человека могли растерзать. Ноэль не сразу отдала себе отчет в том, что ее пение одуряет людей, лишая их собственной воли. Они стаяли под ливнем, как загипнотизированные, даже грязные наркодельцы, в которых давно умерло все человеческое. Они сами оказались, как во власти наркотика, услышав ее.

На улице без звукового сопровождения и микрофона ее голос звучал непривычно громко, напоминая больше чудесные переливы, чем песню. Казалось, что золотые монеты посыпались дождем и превратились в звуки. Даже птичьи трели не бывают такими. Песня рассыпалась по ночи волшебством, хотя Ноэль уже не чувствовала ее слов, и вдруг голос снова позвал…

Не голос одного из слушателей, бросивших все свои дела, чтобы уставиться на чудесное явление, поющее под дождем. Нет, это был не человек с улицы. Голос исходил не из переулков, разбегающихся перед ней, и в то же время он был везде. Голос, от которого никуда не деться. Он в миг приглушил золотые переливы ее собственного голоса и накрыл собой все. Он стал частью самой тишины и пустоты, образовавшейся вокруг.

Ноэль резко оборвалась на полуноте. И только после того, как она замолчала, люди начали приходить в себя. Они будто просыпались ото сна. В до сих пор сонных глазах блеснула искра понимания. Те, кто торговал травкой, только сейчас вновь вспомнили об упущенных клиентах, и все равно не могли оторвать взгляд от только что певшей девушки. Ноэль было в тягость их внимание. Она сорвалась с места и быстро пошла прочь, не обращая внимания на монеты и даже мелкие купюры, полетевшие к ее ногам.

– Так ты могла бы зарабатывать и на улицах, – это настойчивый Сетий шептал в ее мозгу, а она боялась услышать уже совсем другой, далеко не ангельский голос. Значит, он был не сном. Она еще не успела принять купленную дозу. Ей не могло померещиться.

Лишь на углу незнакомой улицы она остановилась и схватилась за голову. Что же она делает. Среди светящихся рекламных вывесок мелькнул плакат с ее изображением, и Ноэль на миг отвлеклась на разглядывания причудливых виньеток обрамлявших ее лицо. Почему-то ее всегда изображали на мрачном фоне надгробий или скульптур, но одетую так роскошно, словно она собиралась на бал. На бал мертвецов. Платья с рюшами в стиле Марии-Антуанетты, для эффекта чуть забрызганные кровью, напоминали о трагедиях прошлого. Ноэль несла их собой, чтобы передать от мертвых назад живым.

– Спой еще раз!

Об этом ее попросил какой-то ребенок. Неужели он шел за ней от самого концертного зала.

– Зачем? – Ноэль стряхнула со лба непокорные локоны и глянула вниз. Ребенок показался ей каким-то уж слишком угрюмым. Он так мал для того, чтобы ценить ее песни о смерти. Как можно в столь юном возрасте увлекаться такими вещами. – Неужели тебе понравилось? – прямо спросила она.

– Ты своей песней завораживаешь даже больше, чем мог гамельский крысолов.

Ноэль рассмеялась. Одна из ее любимых сказок. Видно, малыш ее читал. Или ему прочли родители. Это тоже был неудачный выбор. И все же она решила подразнить его.

– А ты слышал его игру на дудке, когда он уводил в реку детей?

– И не только в тот раз, – кивнул ребенок.

Ноэль потрясенно покачала головой. Такой маленький, а уже такой порочный. И кто придумал читать детям такие жестокие сказки. Дудочник из Хамельна – так она сама называла человека, который за неуплату долга утопил детей должников. Он завел их в реку свой гипнотизирующей игрой. И теперь ребенок сравнивает ее с этим дудочником. В чем-то он прав. Но не лучше ли было назвать ее сиреной. Те тоже своим пением заманивают на гибель моряков. Наверное, о них ему еще никто не читал.

– Ты, наверное, хочешь автограф? – Ноэль протянула руку за блокнотом, который, наверняка, должен был у него найтись, но ребенок лишь злобно посмотрел на нее и вдруг оскалился.

Да, это же совсем не ребенок. Ноэль отшатнулась от него. Какой-то уродливый гном, на которого страшно смотреть. Свет неоновых огней лег ему на лицо, на миг высвечивая шрамы. Или ожоги. Она так и не поняла, что это было.

Существо быстро шмыгнуло за угол, оставив ее недоумевать и дальше. По крайней мере, оно убралось у нее из-под ног. Ноэль было противно даже смотреть на то место, где он стоял.

Дудочник из Хамельна. Сетий тоже произносил это имя и смеялся.

– У него был талант, – говорил он. – У тебя тоже есть талант.

– У многих он есть, – возражала Ноэль.

– Но не такой, – и мраморные пальцы ангела, будто до сих пор касались ее горла. От этого прикосновения огонь прокатывался по голосовым связкам, заставляя все внутри дребезжать. Она поднесла руку к щеке так, будто на ней до сих пор остался поцелуй ангела, и ее окатило волной привычного мраморного холода. Сетий был где-то рядом. Она чувствовала это и почти видела его вдалеке. Но сегодня ей не хотелось разговаривать с ним, и она пошла прочь.

Подозрения

Ее автограф в его блокноте был похож на огненную печать, как будто не рука девушки расчеркнула пером, а злой ангел приложил туда каленое железо. Дэниэл боялся даже коснуться блокнота. Хотя почему?

Кто такая Ноэль? Кто ее покровители? Бог? Дьявол? Почему он вдруг начал трепетать перед ней?

– Потому что влюбился.

Кто-то шепнул эту фразу прямо ему на ухо, и Дэниэл не смог ничего возразить.

Он не хотел больше влюбляться. Прошлые любовные истории слишком плохо кончились для него. Но разве с этим можно было хоть что-то поделать. А он думал, что с годами научился контролировать свои чувства. Выходит, это было не так.

Теперь его наваждением стала Ноэль. Вместо того, чтобы написать стаю самому, он начал искать любые заметки о ней в прессе и даже лазать по Интернету. Он делал вырезки ее фото из газет, скачивал с различных сайтов любые сведения о ней и любые ее изображения. А их насчитывались сотни. Такое ощущения, что кроме нее люди не интересовались ничем. Ноэль была повсюду: на постерах, журнальных разворотах, билбордах автобусов, в рекламных проспектах и даже на открытках. Видно, не он один жаждал приобрести ее изображения. Она стала своего рода идолом. Почти с каждой обложки модных журналов на него смотрело ее лицо. Это была все та же Ноэль с ее холодной классической красотой. И в то же время не она, а всего лишь искры ее отражений, многократно умноженных фотокамерами. Готические и фантастические коллажи чередовались с обычными снимками. Ноэль на них была такой разной. Одетая под аристократку 18 века или средневековую королеву, в римской тоге или в простой футболке, полуобнаженная или прикрывающая обольстительную наготу только приклеенными к спине роскошными черными крыльями. Он даже не мог понять, как они держались, но эффект был поразительным. Золотые локоны, черные перья и соблазнительно выгнувшееся тело, напоминающее о чем-то змеином – сочетание достойное демона, а не ангела. Где только Ноэль брала все эти сюжеты? Если только идеи не принадлежали фотографам… Хотя вряд ли. Она ведь сама автор своих песен. Выходит, что на выдумку она неистощима. Он послушал кое-что из ее альбомов и невольно увлекся. Мир падших ангелов и статуй его заворожил. Все ее песни были однообразны, и в то же время каждая открывала какую-то новую тайну и давала новые загадки. Ими невозможно было пресытиться. Всегда хотелось еще.