Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 74)
Служил я вчера отряду молебен по случаю заключения мира.
Грустный был молебен! Не привыкла русская армия так встречать окончание войны. У многих на глазах были слезы. Никаких торжеств. Молча выслушали манифест и молча потом разошлись с площади, как будто после похорон. Ни музыки, ни кликов «ура». Только я громче обыкновенного произнес многолетие христолюбивому воинству и с полным убеждением в правильности назвал его по-прежнему победоносным, т. к. и в эту войну русская армия была геройской. Вообще радостно встретили мир только кое-кто из запасных, офицеры же действительной службы по большей части очень-очень грустно.
Да, даром опозорена армия, сражавшаяся в неимоверно неблагоприятных условиях.
Мы благополучно перешли на зимнюю стоянку походом в 240 верст к станции Яомынь и расположились в деревне Паучеинзе. Шли с 2 дневками 10 дней. Было морозно, дул ветер, выпало много снега.
Теперь устраиваемся на новых местах. Полк разбросан по деревням верст на 6–7. Китайцев сбили по несколько семей в одну фанзу. Мы поместились в маленькой деревушке и вшестером занимаем одну фанзу. Сыро, холодно. Но нам поставили хоть печку, которую мы сильно натапливаем. А бедные солдатики уж подлинно
Устроили учебную команду. Хожу версты за 2 на урок закона Божия да по эскадронам беседую в обоих полках: в Нежинском все еще нет священника.
Пишу, а не знаю, дойдет ли до родных это мое писание. Живы ли они? Нет ни писем, ни телеграмм.
У нас здесь все говорят, что Москву и Петербург сожгли и даже России уже не существует, а на ее месте только пепел и реки крови.
Здесь забастовала Забайкальская дорога, и 2 недели уже не было движения. В г. Чите будто бы происходила стрельба…
Господи! Что же это?
30 октября пришел от главнокомандующего приказ, которым он назначает меня в комиссию по устройству кладбищ павших воинов на полях битв. Председателем этой комиссии назначен ген. Сахаров, что был начальником штаба у главнокомандующего ген. Куропаткина.
Придется объехать все поля битв 3-й армии, начиная чуть-чуть не от Порт-Артура. Опять, значит, побываю в Инкоу, Ляояне, Шахе, Мукдене, Телине, Сыпингае и проч. Это дело, конечно, нескольких месяцев.
Впрочем, командир нашей бригады ген. Баумгартен послал в штаб армии телеграмму с просьбой об освобождении меня от этой обязанности, т. к. я один священник на целую бригаду.
Нет худа без добра: может быть, именно это-то самое обстоятельство, т. е. то, что я один на бригаду, и спасет меня от этой, откровенно говоря, неприятной для меня миссии мыкаться вновь по Манчжурии.
Да будет на все воля Господня!
Вышел приказ ген. Линевича немедленно уволить всех запасных. А их ведь 600 тысяч человек. Итак, раньше весны или даже лета нашему полку отсюда, значит, не выбраться.
Почты нет. Я решительно не знаю иногда, что с собой делать: такие бывают приступы тоски!
Ах, как трудно стало мне! Во время войны легче было. Впрочем, Богу, видно, так угодно, чтобы мы тут задержались: зато беспорядки в России, может быть, затихнут к нашему приезду.
Эти дни мне было очень трудно: ездил по эскадронам, 2 раза был в Нежинском полку и так уставал, что не мог писать.
Да и стоит ли писать? Письма перестали доходить по назначению. До освободительного движения не пропало ни одного письма, ни одной посылки, хотя последние так иногда запаздывали, что я считал их уже погибшими и понапрасну нарекал, как и другие, на существующие порядки. Теперь, с получением свободы, люди прежде всего остановили движение поездов и действие телеграфа.
Какое странное понимание и применение дарованной свободы!
18 ноября произошло событие, причинившее мне великую радость в наши скорбные дни: моему церковнику, неотлучно бывшему при мне и разделившему со мной все трудности походов и поездок, моему доброму во всем помощнику Михаилу Максимовичу Сытнику командующий 2-й армией лично повесил георгиевский крест.
Как я рад за него! Ох, и трудно же достаются солдатикам эти беленькие крестики!
С начала ноября ничего не получаю из родных краев, никаких известий. Живы ли родные? Ведь от свободных россиян всего, как видно, можно ожидать.
Мы, как в могиле, положительно отрезаны от всего мира и ничего не знаем, что теперь творится на белом свете. Благодаря забастовкам везут отсюда столь тихо, что, несомненно, не скоро мы выберемся из Манчжурии.
Устроили мы в фанзе довольно приличную церковь: человек 200 помещается. Каждый праздник совершаю в ней литургии. Почти ежедневно объезжаю верхом эскадроны.
Жизнь, по своему томлению, неописуема. Солдаты прямо заявляют:
– «Ну, батюшка, если бы не церковь да не беседы, то хоть умирай. Пожалуйста, не уезжайте».
Это солдаты потому так говорят, что я тут на днях сильно прихворнул, и они боятся, что я уеду в Россию. Я отвечал им:
– «Верую, что Господь даст мне счастье донести с вами до конца наш общий крест войны и разлуки с родиной».
Все эти дни с 25 декабря я был занят: служил у себя, объехал все эскадроны (8 деревень) и везде служил молебны (у солдат и офицеров), съездил и в 3-й эскадрон, который стоит на самой станции Яомынь (16 верст), вчера служил всенощную в 4-м эскадроне.
Немного забылся от ужасной действительности: уже 2 месяца мы не имеем с родины ни писем, ни телеграмм, а через Шанхай приходят известия самые тревожные, тяжелые и нелепые. В свою очередь, вероятно, и про нас в России распространяются такие же нелепые слухи. Между тем у нас все время тихо и спокойно во всех трех армиях.
В Нежинский полк командирован иеромонах о. Иларион. Но он из простых и наотрез отказался вести беседы с солдатами, не будучи в состоянии этого делать. А беседы необходимы.
Слава Богу, прошел наконец ужасный 1905 год!
У нас все благополучно. Недавно мы проводили первую партию своих запасных (160 человек). Я служил им молебен. А в конце этого месяца провожаем остальных запасных и отслужившихся нашего полка срока 1900-го года (больше 600 человек).
До нас дошли из Шанхая слухи, что в Москве будто бы произошел настоящий бой между войсками и революционерами, что число убитых и раненых доходит до 20 000. А мы этими бессердечными железнодорожниками и безжалостными почтовыми и телеграфными чиновниками лишены последнего признака нашей жизни в этой могиле-Манчжурии: лишены почты!..
Господь пусть будет им судья!
В начале месяца была телеграмма от главнокомандующего ген. Линевича, чтобы наш полк немедленно шел опять на прежние позиции: что-то там хунхузы набедокурили. А это ведь около 300 верст. Да морозы все это время стояли в 25–27 градусов. Признаться сказать, неприятно подействовал на нас этот приказ. Но, слава Богу, дело обошлось и без нас. Тем не менее это обстоятельство затормозило на некоторое время срок нашего отъезда отсюда.
На Хинганском перевале с 3 января начались жестокие морозы, доходившие до 40̊°: замерзли водокачки, рельсы обледенели, и движение приостановилось. А, когда затем оно восстановилось, то вместо 10–15 поездов стали отправлять в сутки только 3– 4 поезда, т. к. во время забастовок попортились от охлаждения целые сотни паровозов.
Затем запасные так безобразно повели себя в пути, что в каждом поезде с ними идет строевая рота. А через это отправка запасных пошла медленнее.
Во Владивостоке моряки опять забушевали, и отсюда повезли туда войска всех родов оружия. Для нас это новая задержка.
Наконец еще обстоятельство. От государя императора пришла телеграмма спешно отправить вне очереди в Россию 3-ю и 37-ю пехотные дивизии. А это ведь целый корпус.
Вот и вышло, что от всех этих причин наша очередь отодвинулась, по крайней мере, на месяц, если не более.
Сегодня после трехмесячного почти перерыва я получил из родных мест сразу 2 письма: от 13 и 30 ноября. Одно письмо шло 2, 5 месяца, другое около двух. Вот она долгожданная свобода-то! Вот ее результаты!
Господи! Прости им: не ведают, что творят.
В армии у нас полное спокойствие: никаких бунтов нет. Испытав лишения войны и ужасы настоящих сражений, воины наши научились ценить тишину и порядок и рады-радешеньки пожить хоть здесь на зимних квартирах, только бы без мысли о постоянной опасности и возможности быть убитыми.
Осрамились только Владивосток да Чита. Но там моряки, сахалинцы и ссыльные.
Но ведь к армиям все это не имеет отношения.
Какое неизреченное утешение быть христианином! Ведь христианин выше всех партий, выше всякого рода проявлений политиканства. Имея Христа в душе, видя в людях братьев, а в земных дарах Божие имущество, порученное нам лишь на время, христианин при всяких правительствах будет прекрасным гражданином, деятельным, честным и мирным человеком.
Мятутся люди, потерявшие Христа из души своей, дышат злобой друг против друга. Злые глуповатые люди спешат исказить, извратить все благие начинания нашего возлюбленного монарха…
Глубоко верю, что не без промысла Божия и не без любви Божией к нам грешным мы задержаны здесь так долго. Не настал еще час нашего служения в России.