Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 73)
Кажется, целовать буду родную землю!
Война, кажется, будет продолжаться. Ох, и битва же народов предстоит в сентябре или даже в конце августа! Теперь уже больше миллиона воинов будут сражаться сразу на протяжении почти 300 верст.
Горе японцам, если только наша армия будет иметь успех! Я уже видел собственными глазами, что делается с нашими солдатами, если они одолевают.
Если же, с другой стороны, мы отступим, то у нас в тылу теперь все разработано: и дороги, и мосты. Обозы же отодвинут назад в самом начале битвы. К тому же мы имеем опыт отступления и знаем японскую тактику в такое время. Но что будет с японцами, если начнут они отступление? Наших тогда не удержишь.
В предстоящей битве мы, наверное, присоединимся к отряду генерала Мищенко и пойдем в тыл японской армии; а ген. Реннепкампф со своей конницей пойдет тоже в тыл японцам с другого конца. Оба генерала – люди надежные.
Нашего генерала Бернова уже перевели в корпус генерала Мищенко, а к нам пока еще не назначили нового.
Перемирие заключено. Скоро будет подписан государем и Микадо мирный договор. А не веселит…
Вчера приехал к нам из штаба 17-го корпуса ординарец генерала Бильдерлинга корнет Крупский и сообщил, что уже получено распоряжение о том, чтобы войска шли отсюда тем же порядком, как направлялись сюда, т. е. первым пойдет 10-й корпус, а за ним уже и наш 17-й.
До ратификации мирного договора войска будут в полной боевой готовности, т. к. в Японии народ также недоволен миром: боятся даже революции.
Я часто бываю так поглощен мечтами о свидании со своими присными, женой и родными, а также мыслью о восстановлении прежней тихой жизни для Бога и ближних, что и острота горечи возвращения с войны без победы становится меньше. Хотя, с другой стороны, как вспомнишь о пропавших трудах, так и защемит сердце. Ну, да слава Богу за все!
Сегодня получили из штаба 17-го корпуса радостную телеграмму, что мы выедем в Орел в половине ноября. Ведь целый год или даже более нужно только на то, чтобы развезти отсюда войска. И вот мы попадаем в число первых.
Да оно и справедливо. Ведь сражалась-то сравнительно небольшая армия: 1-й, 2-й, 3-й, 4-й, 5-й и 6-й сибирские корпуса и 1-й, 8-й, 10-й и 17-й армейские корпуса. А уж после Мукдена приехала целая новая армия: 1-й и 2-й стрелковые корпуса, 6 пластунских батальонов, одна резервная дивизия, кавказская казачья дивизия, 4-й, 9-й, 13-й и 19-й корпуса, пулеметные роты и наконец 150 тысяч новобранцев и запасных.
В самом деле, какая масса времени потребуется на развоз этой громады! И вдруг раньше других повезли бы не сражавшихся? Тем не менее был слух, что наша бригада остается до конца эвакуации, чтобы следить за порядком отправления войск.
Но сегодняшняя телеграмма опровергла этот слух и успокоила нас.
С 9 по 11 сентября я был в отлучке: ездил в обоз, служил там. В оба конца это составило верст 70–80.
Получили сведение, что наш полк пойдет отсюда почему-то только в январе или даже в марте.
Ой, горе горькое! С одной стороны, невыразимо хочется домой к родным; с другой, не хватит духу оставить полк, если бы даже представилась возможность выехать отсюда раньше. К тому же и новый священник 52-го драгунского Нежинского полка сильно заболел. Я опять один в отряде. А сегодня от ген. Линевича получен приказ, в котором он просит священников усилить духовные беседы с солдатами, чтобы спасти их от скуки и уныния, и в то же время чаще по возможности совершать богослужения.
Получил телеграмму от главного священника, в которой он настоятельно предписывает усугубить духовные беседы и службы. Действительно, трудно себе даже представить, что за томительную жизнь ведем мы теперь. Ведь смысл пребывания нашего здесь уже потерялся: войны нет. Прежде хоть безысходная постоянная опасность нашей службы в передовых линиях невольно бодрила нас, не давала опускаться. А теперь? Прямо беда.
Разумеется, нам, священникам, нельзя бросать своих «приходов», т. к. для воинов в настоящее время только ведь и утешения, что Бог и молитва; хотя, грешный человек, временем на меня нападают такие минуты, что я готов умолять главного священника умилосердиться надо мной и исходатайствовать мне перед командующим 3-й армией отпуск.
Господи, подкрепи!..
Вчера получил от главного священника 3-й армии телеграмму, в которой он предписывает мне прибыть к 21 сентября к нему в деревню Людиазу в штаб армии на братское собрание всего духовенства и дать отчет о моей деятельности на войне.
Сейчас выезжаем с Михаилом верхами. Путь дальний: более 100 верст только в один конец.
Слава Богу, сегодня я благополучно вернулся из штаба 3-й армии с братского собрания духовенства. Чувствуется страшная усталость.
Главный священник дал надежду на отпуск, если только найдет священника для нашей бригады, хотя решительно сказал, что до последних чисел октября он ни одному священнику отпуска не даст.
И странное дело! Я как будто рад, что нельзя получить отпуска. Если бы я не попросился, то все как-то думалось бы, а теперь и думаться не будет. Очень уж жалко оставить солдат.
Получил сегодня посылку с собственноручным письмом (от 29 июня) от великой княгини Елисаветы Феодоровны в ответ на мои слова утешения после страшного февральского дня. Письмо простое, любезное, полное христианского смирения. Наш августейший шеф, как попечительная мать о своих детях, все заботится о своем полку и боится, как бы мы не остались к своему полковому празднику 1 октября «без подарочков».
Да утешит Господь эту истинную глубокую христианку!
Пока я ездил на братское собрание, наши здесь перешли из деревни в город, и мне нужно снова устраиваться в фанзе.
Трудная была наша дорога в Людиазу. Туда ехали – пыль; оттуда – дождь и грязь: промокли ужасно. Местность пустынная.
21 сентября в 10 часов утра мы благополучию прибыли в эту самую Людиазу, где в высшей степени приветливый прием главного священника протоиерея о. Каллистова и общество 52 съехавшихся священников скоро заставили забыть все трудности дальнего двухдневного пути.
После молебствия в походной церкви штаба 3-й армии и речи протоиерея Каллистова нас, собравшихся иереев, приветствовал командующий армией ген. Батьянов, после чего все мы перешли в большую штабную шатер-столовую, где главный священник и открыл братское собрание.
Из присутствовавших иереев в битвах участвовали далеко не все, а лишь иереи 17-го корпуса (с Ляояна) и отчасти также иереи 5-го и одной дивизии 1-го сводного стрелкового корпусов. Священники же 4-го, 9-го, 19-го и 2-го стрелкового корпусов прибыли сюда уже после Мукдена. Посему на собрании преобладали, так сказать, мирные иереи.
Ввиду этого главный священник предложил прежде всего благочинным боевых корпусов поведать собранию как о своей деятельности на войне, так и о деятельности подведомственных им священников, а также сообщить об известных им выдающихся подвигах офицеров и солдат, так как все такие сведения должны были интересовать присутствовавших «мирных» иереев.
Сначала говорил благочинный 35-й дивизии, а за ним, в качестве благочинного 61-й дивизии, говорил и я. Кое-что из моей речи главный священник записал.
После благочинных говорили и другие священники, свободно и откровению выражая то, что так или иначе было пережито ими.
Благодаря умелому руководству и радушию о. Каллистова, братское собрание прошло оживленно и с пользой для дела. Говорили между прочим о том, что вообще нужно военному священнику для похода.
Я тоже сделал доклад о безусловной необходимости для кавалерийского священника казенного церковного вьюка и двух верховых лошадей (священнику и церковнику), без чего священнику почти немыслимо быть всегда с полком. При настоящих же условиях только любезность командира и офицеров может сделать возможным неразлучное пребывание кавалерийского священника с полком.
По окончании заседания командующий армией ген. Батьянов предложил от себя всему присутствовавшему духовенству трапезу, после которой штабной тонограф-фотограф всех нас снял.
При расставании иерей не находит слов выразить инициатору и устроителю братского собрания протоиерею о. Каллистову свою искреннюю благодарность за его руководство и чисто отеческое радушие.
1 октября вся наша бригада справляла свой годовой праздник. Утром я совершил св. литургию, а затем на городской площади отслужил молебен, после которого наш новый бригадный ген. Баумгартен произвел полкам парад.
Я не мог без слез смотреть на проходивших мимо меня драгун. Все шли молодец к молодцу: я видел и знаю их честную и храбрую службу на протяжении всей войны. И вдруг они едут домой побежденные, опозоренные!
Временем прямо-таки невыносимо бывает. Появилась масса пасквильных стихов на армию, а некоторые из запасных, чиновников, докторов открыто насмехаются над армией.
Погода сырая, холодная. Служа сегодня, по случаю именин нашего царственного крестника, на площади молебен, я немного простудился. Впрочем, у нас теперь хороший новый доктор Гаусма, который до войны занимался в Орле частной практикой: он не даст мне разболеться.