Миша Шрай – Щекотливая ложь (страница 9)

Снова свечение магических сфер засияло серебром на шерсти кентавров и мышцах гномов. Патриотические песни поднимали в девушке щекотливый дух. Всё внутри выпускницы опять дышало благоговением.

— Плевать! — бросила Долсон и махнула рукой. — Забирай своего парня, я на перерыв.

Она зашагала прочь. Уши Трифти постепенно вернулись в привычное состояние. Сама она выпрямилась, а в глазах заиграла прежняя синева. Члены команды стали перераспределяться в новые пары и тройки.

Литти хотелось обнять подругу, которая двигалась к ней. Но вид её был слишком серьёзный для объятий. Она вплотную подошла к девушке и твёрдо заявила:

— Это ждёт каждую из нас. Игрища вскрывают самые ноющие шрамы. Я не знаю, что у тебя за история с ящером, но имей в виду, Литти — либо ты разберёшься со своей слабостью, либо слабость разберётся с тобой.

Пурпурная чешуя отражала блеск восходящего солнца. Яркие золотые блики стекали по скользким покровам. Его плотная рубаха навыпуск была туго подпоясана кожаной сумкой и полностью скрывала под собой шорты. Массивный хвост спускался до пола и выдавал напряжение, которое гонец пытался скрыть.

— В виду тяжёлого состояния его отца, принц не может надолго покидать дворец и потому прибудет лишь на финал игрищ, — заявлял он громким голосом.

Но перед госпожой Ганлая он представал открытой книгой: частое поверхностное дыхание, заострённый на одной точке взгляд, пусть даже эта точка и находилась в зрачках королевы, повторяющаяся судорога на шее. От этой судороги голова гонца чуть заметно вздрагивала, но достаточно, чтобы Ганлая могла увидеть. Всё это говорило против невозмутимого образа, который ящер силился себе придать.

Он стоял в малом тронном зале, охраняемом всего четырьмя стражницами. Под активной игрой световых бликов его глаза сильно напрягались, чтобы не щуриться. Лучи проходили сквозь высокие, окрашенные в пастельные оттенки витражи и разбивались на сотни бликов о стены, выстланные розовым и белым кварцем. Редкие вкрапления золота подводили контур изображений, важнейших этапов истории молодого государства: победа в Великих Игрищах, возведение дворца королевы Виктории, открытие института щекочащего дела.

Ящер говорил, не читая с бумаги, а взирая королеве в глаза, будто считал себя равным.

— Принц подчёркивал, что в сложившихся обстоятельствах он просто не может поступить иначе.

— «Какая гнусная ложь», — тут же пронеслось в голове первой советницы. — «Детская попытка принца уязвить королевство в отместку за то, что вместо извинений, которых он ждал, его вызов на Игрища был принят».

Она напряжённо вздохнула, стараясь не подавать виду, как сильно новость сбивает ей карты. От натужного вдоха корсет, вышитый сапфирами, натянулся на её груди.

В тишине госпожа взглянула на королеву, но та выглядела такой же строгой и непредвзятой, как и всегда. Её лицо сохраняло твёрдую неуязвимость. Так, будто речь шла вовсе не о королевстве, которому бросили вызов и не соизволили даже явиться на открытие соревнований. Она с хладнокровным спокойствием, почти с удовольствием слушала гонца. Словно он диктовал уравнение в академии — важное для годовой оценки, но не имеющее никакого значения для королевы лично.

— Что-то ещё? — уточнила она.

— Да, Ваше Величество, есть и ещё одна новость. Принц желает отозвать соглашение о возвращении потомков пленных в Феминистию. Теперь дело решится на Игрищах.

Слова сбежали по телу колющей рябью. Будто со спины содрали обгоревшую на солнце кожу, а затем, нежную и воспалённую, обдали холодной водой.

Проклятые пленницы! Десять лет обмусоливать эту тему с королём, чтобы его сын, как только отец занеможет, первым делом пустил все соглашения по ветру.

— И он послал с подобным вопросом тебя — гонца? — лишь заметила королева.

— Всё верно, Ваше Величество, — ещё громче отвечал ящер, и вновь голова его чуть заметно дёрнулась. — Дело в том, что для моего господина этоне вопрос.

— В таком случае последствия ему известны, — заключила королева и коротко взмахнула рукой двум стражницам, которые стояли перед ящером по обе стороны от трона. — Тебя сопроводят до границы.

Тет-а-тет королева передала советнице особое распоряжение. Его следовало исполнить сегодня же, до начала Игрищ, а значит, счёт времени шёл на часы. Отдав указание, правительница направилась во внутреннюю часть замка. Как только дверь закрылась за ней, госпожа поспешила вслед за охраницами. Высокие белые двери с высеченными на них сценами прошлой эпохи вели в узкие коридоры, где без сопровождения было легко запутаться.

В лабиринте зеркал и полупрозрачных стен, сложенных розовым кварцем, можно было с нескольких сторон увидеть своё размытое отражение, засвеченное играющим светом. Фигура гонца в сопровождении двух женщин в блестящих лёгких одеждах уплывала сразу в нескольких направлениях, и звук уходящего шага также разносился обманчивым эхом. Им мог быть только каблук высоких сапог ящера. Госпожа знала это наверняка, ведь обувь стражниц, многослойная замшевая обмотка, отличалась плотной, но совершенно беззвучной подошвой.

Лишь на мгновение Ганлая прислушалась. Одной секунды хватило. Она провела во дворце больше десяти лет, и для неё определить направление уходящего не составляло труда. Стук шагов побрякивал сверху и возвращался эхом прямо за спиной. Это могло указывать только в одном направлении — к восточному выходу во внутренний двор. Туда госпожа и устремилась, наполнив коридоры цокотом белых сапог на высокой платформе.

Поравняться с эскортом удалось только перед самой каретой, у густых кустов пиона, где после холодного замка тепло утреннего солнца тут же изливалось на плечи.

Госпожа шагнула к карете, стоило стражнице распахнуть дверь.

— Я провожу, — заверила она, отпуская охрану.

В карете было темно. Внутри всё выстилал белый гобелен в мелкий цветочный узор со стрекозами. Выбравшись из замка, с чувством удовлетворения, как по окончании рабочего дня, Ганлая вдохнула аромат вишни , наполнявший карету.

Ящер разместился напротив. Его хвост сразу занял всё пространство под ногами. Сквозь плотную кожу ботфортов советница ощутила склизкий рептильный холод. От этого раздражение вскипело в ней так быстро, как разгорается порох для фейерверка. Одного её взгляда оказалось достаточно, чтобы гонец услужливо подобрал хвост ближе к телу.

Карета тронулась. Её колёса покатились по мощёному двору к выезду. Глядя в окно, лишь слегка завешенное подобранной шторкой, правая рука королевы ждала, пока двор останется позади. Лишь когда блеск драгоценностей иссяк, а серебро забора, окружавшего дворец, сменилось на тусклую зелень, она обратилась к гонцу:

— Маскулистан потеряет поставки памятнины. Принц же это понимает. Он хочет отбросить королевство на двести лет назад? Снова ловить преступников по непроверенным доносам?

Ещё только развивая эту мысль у себя в голове, Ганлая чувствовала, как всё внутри неё закипает. Но вдруг она заметила, что взгляд гонца упёрся в её декольте, стянутое корсетом. Она вытаскивала его государство из тягучей трясины, в которую оно загоняло себя само, а этот рептильный разум разглядывал её тело!

В гневе жилы её напряглись.

— Госпожа, я всего лишь посланник… — начал гонец, но это был предел.

Ганлая не собиралась сдерживать жгучий гнев больше ни секунды. В одно движение она прижала стопой шею ящера прямо к белым гобеленам. Руками она уперлась в сиденья, чтобы ещё плотнее придавить ящера, и приблизилась к его лицу, сверкнув багряными зрачками.

— Не забывай, что мне известно всё о твоём положении во дворце, бастард! Как и о положении принца.

— Ох… госпожа… — задышав глубже, протянул ящер, давая понять, что неверно оценил жест советницы.

Но ей было не впервой усмирять необузданные фантазии самцов. Не скрывая презрения, она сдавила его горло ещё сильнее. Он даже попытался закашлять. И ему не удалось. Только теперь он начал слушать.

— В чём истинная причина его решения? — требовала ответов госпожа. — Уязвлённое эго? Твой принц понимает, что оставит команду без поддержки? Королева приказала установить лишь один трон! Ты понимаешь, что народ сочтёт, будто принц сам лишил себя права на ложу правителей.

— Я… — проталкивал слова ящер, — поговорю с ним.

Медленно пожар негодования угасал. Ганлая вернула каблук на пол. Она не спускала с ящера глаз, но его вновь тяжело задышавшая грудная клетка, подрагивающие поджилки на шее, невольно выпрыгнувший облизнуться язык вызывали в ней отвращение. Пока проступающее на коже липкое желание помыться не захватило все её мысли, госпожа отвернулась к окну.

За ним толпились сотнями горожане. Воздух наполнялся нервным ажиотажем, горячим дыханием добровольцев, что толпились здесь уже не меньше часа, если принимать во внимание часы работы института щекочащего дела. Над грозными лицами патриотов кружили бабочки и стрекозы.

Впервые за утро правая рука королевы почувствовала себя в безопасности. Народ, который всецело поддерживает идеологию, и она — лицо этой самой идеологии. Идеальное место, чтобы отдохнуть от королевы и её проницательного взора.

Но в глубине души госпожа знала: паузы в её деле — непозволительная роскошь. Ей предстоит долгий, очень долгий путь к вершине. Той единственной вершине, на которую она согласна и которой она достойна. И только достигнув её, она разрешит себе отдохнуть.