Миша Шрай – Невинность. Наизнанку (страница 8)

Гигантская ладонь схватила её за плечо, и комната поплыла.

Звук вдруг стал глухим, стены приблизились, дыхание перестало слушаться. Оно застряло в голове, сдавив её чугунным панцирем, который лишал движения. Сквозь острый камень в горле Лея выталкивала голос, чтобы сказать «нет». Но голос оставил её.

6.

В следующий раз палату она покинула уже с совершенно пустой головой. Она ощущала себя так, словно бы каждую её извилину простирали в холодной воде, а затем все сложили не в том порядке. Три окна зала активностей так ярко освещали пространство, что хотелось зажмуриться.

– Не отставай! – прикрикнула на неё сестра, которую Лея видела впервые.

Высокая и толстая, со спины она напоминала мужчину, даже с крабиком для её мелированных волос.

Они шли по главной лестнице до первого этажа, где Лея успела рассмотреть холл. Холодный уличный воздух обдал её ароматом булочек, смех вахтёра звенел очень громко. Взмахом пышной руки сестра заставила слоняющегося санитара следовать с ними.

За поворотом вытягивался длинный коридор, с обеих сторон в который шли десятки дверей. За одной из них Лею встретил жующий что-то мужчина в вязаной жилетке. Он широко улыбнулся и поспешил обтереть руки о штанины.

– Лея выбрала Ваш курс, профессор Элгертоон, – отчиталась сестра и оставила их одних.

Когда дверь закрылась, Лея услышала отчётливое «в кабинете пациент, тип Б, обратно сопроводите аккуратно».

Профессор радостно поздоровался. Он попивал кофе из самодельной кружки, вероятно поделки кого-то из племянников или, может быть, дочери. «Доброе утро» – коряво написали на ней детские пальцы малиновой краской.

За ним стояло пианино. Оно имело непривычные глазу вставки в фасадной панели, выполненные будто для красоты, но ничего красивого в этой искусственной синей коже Лея не видела. Такой же тканью был обтянут и стул. Присесть на этот стул приглашал профессор.

– Не стесняйся, милая, покажи, что ты умеешь. Ничего страшного, даже если ты пришла обучаться с ноля, я всему тебя научу, красавица.

Невольно Лея скривила лицо. Почему-то она вдруг заметила, что у профессора засаленные брюки, а рубашка ему мала.

Она присела за клавиши, продолжая огладываться вокруг. На стенах висели изображения человеческих внутренностей. Схематические. Но при этом довольно подробные. По углам располагались стеклянные шкафы с медикаментами и длинными шлангами. Перед столом профессора стояла стойка для капельницы. Подвешена к ней была, кажется, клизма.

– Если ты не знаешь никаких произведений наизусть, – мельтешил не только в словах, но и в движениях профессор, помяв страницу нот раньше, чем сумел её открыть, – я оставлю вот тебе мазурку! Если тебе это о чём-то говорит.

В этот раз презрительным взглядом Лея смерила мазурку.

Она занесла руки над инструментом, и с первых нот стало ясно, что такой игре под стать концертный зал, а никак не соседство с клизмой.

Но вместо того, чтобы насладиться произведением, мужчина сразу схватил книжку светло-зелёных нот и принялся копошиться в ней, положив корешком прямо на клавиши. Лее пришлось остановиться.

– У тебя талант, милая! – восклицал профессор, роясь в тетради.

Через минуту небрежных поисков, в которых мужчина резко дёргал страницы, он вдруг призадумался:

– Ты мне напоминаешь мою прежнюю ученицу. Как её… ах да, Меделин! У неё тоже был талант. Как и у тебя. – При этих словах профессор заглянул Лее в её карие глаза. – Талант сиять женской красотой.

Пока обескураженная Лея справлялась со ступором, профессор вернул тетрадь на пюпитр и воскликнул:

– Сыграем! До-дие-е-з…

Руки Лея невольно прижимала к животу, напрягшись, будто под электротоком. Идеи прыгали как на раскалённой сковороде: окно на решётке, вахтёр перед выходом, санитар за дверью, и сомнительный профессор.

Палец этого профессора долго ждал на клавише, когда Лея присоединится. Под солнцем блеснула светло-зелёная обложка, и Лея поняла, что надо действовать. Но, даже выйдя из первого ступора и окинув беглым взглядом ноты, она не понимала своей роли. Ведь выбранное произведение целиком состояло из аккордов первой линии, все пассажи в нём являлись линейными – его не играли пианисты старше уровня средней школы.

– Присоединяйся, милая! – пригласил мужчина вновь, но Лея опять отказалась.

– Простите, но… это не мой уровень.

– Это не важно, мы начнём с лёгкого этюда! – парировал преподаватель, не теряя воодушевлённой улыбки. – Ну же! Чем раньше мы начнём, тем быстрее пролетит этот час терапии! Вот увидишь, тебе понравится заниматься здесь.

Лея вновь с недоверием огляделась по сторонам. В углу стоял пластиковый скелет с пластиковым кишечником. Только его голову обтягивала кожа, а рот тянул беззвучное «о». Ему очень подходил застывший в воздухе аккорд. Лея тяжело вздохнула, заставила себя вновь расправить плечи и занесла кисть над клавишей «до».

Как только они стали играть, профессор начал раскачиваться на стуле, будто ребёнок. Лея старалась этого не замечать, хотя, конечно, всё впечатление от единственной радости в этом больничном безумии было испорчено. Её рука передвигалась по клавишам без энтузиазма, точно так же, как двигалась по тарелке с манной кашей на завтраках.

Профессор же, напротив, с таким жаром брал аккорды, будто он репетировал выступление с композицией в сенате.

Вторая его рука нервно протиралась о ногу, как делают люди, чьи ладони потеют. Но его ладонь не была потной, и очень скоро Лея узнала это наверняка, когда он положил руку ей на плечо.

– Какого чёрта!? – Она тут же вскочила на ноги.

Отпрыгнув от стула как от огня, она хотела бы выбежать прочь из кабинета, но очень быстро профессор поднялся и преградил ей путь.

– В чём дело, милая? У тебя что, начались галлюцинации? – Он весело усмехнулся. – Уверен, ты не хочешь, чтобы я позвал тебе на помощь сестёр, верно? Последний раз, когда пациентка жаловалась на видения, ей прописали такую дозу препаратов, что она перестала узнавать себя в зеркале. Как же её звали? Ах, да… Меделин. Бедняжка. Но ты ведь не хочешь такой судьбы, верно? Уверен, тебе просто что-то померещилось. Давай, присаживайся ко мне.

Полный спокойствия он вернулся на стул перед клавишами. Своей спиной он мог чувствовать, с каким ужасом смотрела на него Лея. Но вероятнее всего, его это забавляло. Профессор позволил минуте другой пройти в тишине его кабинета. Лея не шелохнулась. Её голова напряжённо искала решение, но его просто не было.

– Придёшь сама, – поторопил её учитель, даже не обернувшись, – или тебе нужна помощь сестёр, чтобы занять твоё место?

В сознании уже звучал голос сестры Эйлы, сверкал шприц в руке санитара Диши, возникли пустые глаза девушки перед окном. Профессор снова нажал на клавишу, её звук звенел в стенах кабинета.

Затаив дыхание, Лея шагнула к стулу. С каждым движением её мышцы деревенели. Плечи сжимались, будто её выставили в мороз на улицу. Она однозначно предпочла бы такую судьбу, вот только выбора ей никто уже не предоставит.

– До-диез… – с религиозным фанатизмом тянул мужчина ровно до тех пор, пока палец девушки не коснулся клавиши. – Молоде-ец! – подбадривал он ученицу, и уже через несколько нот его рука снова легла Лее на плечо.

Но она не чувствовала руку. Она ощутила, как щупальца забирались под её кожу, раздвигали мягкие ткани, протискиваясь между мышечных волокон. Длинные нити входили ей в кости и стягивались тугими узлами внутри.

Она не слышала музыку, не видела клавиш. Звуки и свет, дыхание, пульс – всё слилось в один общий сигнал, который её мозг не мог расшифровать больше. Ей казалось, она летит в пропасть, меняя на ходу ощущение гравитации. Может быть, она вовсе висит на месте, а остальной мир падает вокруг неё. Ощущение это усиливалось, концентрировалось в животе. Потом в груди, в её голове. Оно дошло до предела, и Лея поняла, что её вот-вот вырвет.

Она вскочила из-за стола, и, кажется, именно это и стало спасением.

– Я разрешала встать? – Перед её подносом возвышалась руки в боки тучная сестра с ярко-розовой помадой.

Зрение вернулось к Лее в один момент. Тогда же столовая наполнилась звуком: пациенты шуршали пластиковыми ложками о тарелки. Одна только Лея стояла, тяжело дыша на своих двоих.

– Простите, сестра. – Пришлось сощуриться, чтобы прочитать её имя на бейдже: – Сестра Улья. Мне стало плохо.

– Чтобы не было плохо, надо есть хорошо!

Лея села обратно за стол, чтобы эта самка коршуна от неё отстала. Перед собой она обнаружила полную тарелку горохового супа. Кислый запах поднимался с паром наверх.

Вновь дурнота подступила к горлу с характерным звуком.

– Ого, ты серьёзно? – протянул Берн, и в первый раз Лея видела, что что-то не забавляет его.

Он залпом выхлебал свой кислый суп, и от этого Лее показалось сначала, что он нашёл самый изощрённый способ над ней поиздеваться. Но секундой позже он схватился за их подносы, подгадал момент, когда сёстры успокаивали близняшек, и в одно движение обменял их с Леей обеды.

За происходящим наблюдал аккуратно стриженый одуванчик, который вёл себя вроде обычно, но вроде был слегка отсталым. Он ни с кем не заговаривал. Хотя и стремился проводить время в команде, но никогда при этом сам не участвовал в тех активностях, где так охотно забирал себе место. Кроме его глаз никто не видел, как Берн поменял их с Леей подносы. Но кое-кто услышал – сестра. Она уже не могла понять, что издало резкий звук, поэтому подошла к столу Леи и Берна, чтобы выяснить.