Михаил Тарковский – Очарованные Енисеем (страница 54)

После аэропортов, дорог, ресторанов, после бесконечной самолетной гонки от непередаваемого чувства края вдруг перехватило дыханье. Перед Павлом была бухта, тесно забитая ржавеющим флотом. Ближе всего стоял белый в рыжих подтеках плавучий госпиталь с красными крестами на круто изогнутым корпусе, за ним в ряд огромные брошенные на произвол судьбы военные корабли с сетками антенн, с подтеками под ноздрями клюзов, страшные в своей бессильной мощи. Справа подваливал к пирсу пассажирский теплоход, а прямо перед Павлом тарахтел, подрабатывая к берегу и с носа высаживая пассажиров, изношенный, крашенный черной краской катер. И все это старое железо ходило ходуном, вздымалось вверх и опускалось вниз в прозрачной матово-голубой воде океана. Клубилась из-под винтов бело-голубая пена, и эта поразительная и спокойная зеленая синева дышала, колыхалась и излучала такую абсолютную силу, что Павел, несмотря на тяжелейшее похмелье, застыл как зачарованный, будто захлебнувшись. Захлебнувшись живой, дышащей синевой, такой неожиданно близкой и такой отстраненно-далекой, и на тысячи безлюдных верст такой же чистой, могучей и будто говорящей: – в каждом заливе, в каждой береговой извилине, в ведре, которое матрос на веревке подымает на палубу, везде я – шевелящийся, дышащий и огромный океан. А у самого берега на полной синего света воде, не приставая к этой синеве, пузырилась, прибиваясь, бурая мазутная грязь.

Павел купил бутылку пива и выпил ее, заев толстым и пряным китайским беляшом из белого теста. Потом долго и тяжело поднимался по заледенелой, засыпанной серым снегом и мусором лестнице, мимо ларьков, прилавков, с ценами, в полтора раз превышающими Красноярские, мимо изможденных бабок за прилавками, мимо протягивающей руку старухи-нищенки, мимо этого измученного города, производящего на фоне невообразимого океана какое-то отчаянное впечателение. Он пришел в номер и не раздеваясь лег на кровать с чувством раздирающей потери, думая о краткости жизни и о том, что никогда уже не будет жить здесь.

Было уже темно, когда Павла разбудил стук в дверь, за которой стояли причесанный и благоухающий Серега и Василич со свежим огнем в глазах. Павел привел себя в порядок, и они пошли в бар, на этом же этаже. Там было пусто, лишь за угловым столиком сидели с выжидающими улыбками три девицы. Василич окинул товарищей львиным взглядом, и они, перемигнувшись, подхватили стулья и подсели к девушкам, не забыв заказать себе водки, по поводу чего одна из девушек, худощавая с лисьим лицом и сильно накрашенными глазами, сказала: «Водка пей земля валяйся».

Светой звали крупную девицу с небольшими глазами на полном крестьянском лице, Олей – худощавую с лисьим лицом и большим вырезом, в котором виднелось начало грудей, Яной – длинноногую плоскую кореянку в коротком малиновом платье. Смущенно морща нос, она все время улыбалась. Девушкам заказали вина, закуски, и Васильич, подняв рюмку, сказал: «Ну, девочки, за знакомство!» Павел выбрал крепкую Свету, Василич лисовидную Олю, а Серега Рукосуев кореянку в малиновом платье.

– Короче, анекдот, – сказал, лыбясь, Серега, – сохатый со страшенного бодунишша из лесу выходит и к ручью. Пьет. Ага. Тут – охотник, и с эскаэса хлесть! хлесть! ему в бочину, – Серега вздрогнул, сползая, схватился за бок и продолжил: – Тот все равно пьет стоит. Этот опять хлесть! хле-есть! Сохатый бошку подымат: да че такое-то, вроде пью-пью, а только хуже и хуже…

Девушки, переглянувшись, вежливо засмеялись, Павел с Васильичем дружно загоготали, а Серега еще несколько раз повторил: «Пью-пью, грит, а все хуже и хуже».

Уже обсудили детали, уже вовсю закусывали и хохотали, как вдруг появилась четвертая девушка. Стройная какой-то невероятной, ослепительной стройностью, она остановилась, ясно улыбаясь и придерживая голой рукой сумочку на длинном тонком ремешке. На ней были черные туфли на высоких каблуках, ярко-оранжевые в крупную сетку чулки на широких резинках и нечто черное шерстяное и очень короткое со шнуровкой на спине. На бедрах между чулками и этой кольчужкой оставалась широкая полоса голой кожи, а низкий черный лиф даже не держал, а просто задирал ее почти голую нежно-загорелую грудь.

Лицо под сложной прической из крашеных светлых с отливом волос было тоже каким-то стройным, легким, щедро улыбающиеся губы – ярко накрашены, и на этом летящем, улыбающемся куда-то вдаль лице сияли ясным океанским светом синие глаза.

Ошарашенный Павел спросил:

– Кто это?

И лисолицая Оля с тихим злорадством ответила:

– Даша.

Через секунду Даша сидела за столиком, а Павел нес ей салат из кальмаров. Василич купил себе пакет кефира, на нем стоял адрес завода – «Промузел», и Даша весело сказала, оглядев компанию: «Промузевый в общем кефир». Возбужденный Василич деловито обсуждал с девушками последние подробности («Короче, сейчас все идем к нам в номер и приглашаем вашу хозяйку»). В бар зашла еще одна девица, совсем молоденькая, с веснушчатым личиком и большим, темно-накрашенным ртом, и тоже подсела к столу. Василич обратился к товарищам: «Ну что, часов шесть нам хватит?» – и тыкая пальцем в девушек, скомандовал: «Раз, два, три, четыре, пять, встаем и идем!» Тут вбежала еще девица и чуть ли не с криком: «И я тоже!» – бросилась к столику, но Василич сделал обрубающий жест рукой: «Стоять, Зорька – похоже, хорош!» Купили прорву вина, водки, закусок и огромную коробку конфет. В ней оказалась пластмассовая форма с редкими углублениями, и Василич велел ссыпать конфеты в тарелку. Все повалили в номер, кто-то из девушек позвал бандершу, похожую на жабу девушку без возраста в короткой бурой юбке, с мясистыми ногами и стыдливой улыбкой. Получив деньги, она было хотела присоединиться к лихой сибирской компании, но возмущенный Василич выгнал ее в шею («Еще кряквы этой здесь не хватало!») и еще долго сопел от возмущения.

Васильичу очень хотелось устроить эдакий неспешный и расчетливый разврат, но как он ни старался, ничего у него не вышло, да и наверно не выйдет никогда. Едва товарищи уселись, успокоенно тиская девчонок, как сама собой началась обычная мужицкая попоечная суета, звон рюмок, хохот – и все пошло по той же колее, что и в самолетах.

Обнимая Дашу и что-то ей с жаром говоря, Павел встретился глазами со Светой, та с укором качала головой и говорила: «Никогда тебе не прощу». Даша вся подергивалась в такт музыке, поигрывала вздернутой грудью, и из-под натянутого лифа виднелись два полукружья темной кожи. Лилась водка, гремела музыка, бегали с голым торсом Света и Оля, и Дашины руки ниже локтей были покрыты темными пушистыми волосиками. Она отошла к окну покурить, и Павел сквозь невообразимый шум услышал, как она сказала Оле: «Я понравилась». Подсела со смущенной улыбкой Яна, провела рукой по его телу сверху вниз, спросила что-то вроде: «Ну что, котик?», придвинулась: «Пашка, ты такой ч-ч-откий!» Павел сидел, как опечатанный, и поглядывал на щебечущую у окна Дашу, а Яна все мучила его: «Я тебе не нравлюсь, да? Я некрасивая?» Он взял ее волосы, обхватил ими как углами косынки ее щеки, поцеловал в улыбающееся лицо и покачал головой: «Извини, мать – я определился».

Потом Даша долго рисовала ему план бухты Золотой Рог, потом были танцы, и она приплясывала, показывая указательными пальчиками то в одну, то в другую сторону и сама себе улыбаясь. А в Павле накипала какая-то пьяная и ясная тяжесть, и с этой тяжестью он смотрел Даше в глаза, и она несколько раз говорила: «Да ты че на меня так пронзительно смотришь?», а он отвечал: «Да ты че такая красивая-то?»

Уже в номере, когда на ней ничего не было, кроме тонкой короткой цепочки, как воротничком схватывавшей шею с маленькой родинкой, он нечто отметил, почуял моментальным звериным мужицким чутьем, и не переведя в слова, забыл: чуть заметную, как на папиросной бумаге, зыбь на ее груди с крупными круговинами темной кожи вокруг сосков.

Через некоторое время они вернулись к Василичу за вином. Тот в плотных зеленых трусах, коротконогий, с мохнатой грудью и стеклянным взглядом полулежал в обнимку с Галей и Яной и хором с ними пел «Лучину». Серега спал на спине, открыв рот. Света плакала в кресле у окна.

Павел с Дашей снова ушли к нему в номер. Облокотясь на руку, гладя указательным пальцем его угловатое лицо от виска к челюсти, она лежала рядом:

– У тебя щека красная…

– От водяры.

– Как ты думаешь, мне сколько лет?

– Девятнадцать, – сказал Павел, остановив, расплющив на лице ее руку.

– Да я по правде спрашиваю.

– Лет двадцать пять.

Она замотала головой.

– Ну сколько?

– Тридцать. Помнишь, я тебе одну вещь сказать обещала? У меня сын есть. В третий класс ходит.

Тут до него дошло то, что он заметил в ее груди – что это была грудь кормившей женщины, еще крепкая, но с еле заметной зыбью тления, к которой он испытал тогда неосознанную и почти сыновью нежность. Он взял в руку ее кисть. Ногти были коротко подстрижены, и рука казалась наивно-детской.

– Рабочая рука, – сказала Даша, – у тебя дети есть? Понятно… – Она помолчала. – А мне так девочку хочется…

На ее губах уже давно не было никакой помады.

– У тебя губы такие красивые, – сказал Павел.

– А с накрашенными вульгарный вид, да? – спросила Даша, а он только покачал головой и долго и медленно целовал ее в глаза, губы, шею, а потом в темнеющую на длинной плоской косточке ее голени продолговатую подсохшую ссадину (она упала где-то на ледяной лестнице).