Михаил Кравченко – Последний Контакт (страница 10)

– Ну конечно, – тихо сказала Астра, и в этом “ну конечно” было что-то почти человеческое, домашнее. – На каждой планете, где есть жизнь, есть версия… коровы.

Кулуп не улыбнулся, но выдохнул чуть легче. Животные означали простую вещь: если здесь кто-то пасёт или хотя бы допускает пастбище, значит, место стабильно. Значит, внизу воздух, еда, вода (или её эквивалент) складываются в режим, где можно быть большим и медленным. Большое медленное – роскошь биосферы.

Флюкс с мешком подарков стоял чуть в стороне от края и смотрел на рельсы, потом на стадо. Он не пытался угадать, “чьё” оно. Он просто отмечал: животные здесь не прячутся. Значит, их не гоняют постоянно. Значит, это не зона вечного ужаса.

Рельсы вели прямо мимо края впадины – по верхней кромке, где грунт был твёрже и безопаснее для пути. И люди пошли по ним дальше.

Они двигались тихо, не ускоряясь и не делая резких жестов. Стадо заметило их – это чувствовалось по тому, как одновременно несколько голов поднялись, как у пары животных хвосты или что-то хвостообразное дёрнулось, как плотнее собрались те, кто был ближе к тропке. Но паники не было. Пушистики скорее “переоценили расстояние” и решили, что пока можно не тратить энергию.

Один особенно любопытный экземпляр подошёл ближе к краю зелёного пятна, вытянул шею, пожевал что-то, не сводя с них глаз. Его шерсть была такой густой, что по краям силуэт казался слегка размытым – будто вокруг тела есть собственная мягкая атмосфера. Он чихнул – коротко, по-деловому – и снова принялся жевать.

Люди прошли мимо, вдоль колеи, на каменной бровке над чашей. Под ними, в защищённой от ветра впадине, продолжалась чужая повседневность: кустарники, жвачка, медленные шаги, тёплые спины. Это выглядело почти смешно и почти трогательно – как если бы планета специально показала им: “да, тут есть жизнь, которая умеет быть домашней”.

И рельсы уходили дальше вниз, туда, где зелёных пятен, по всей видимости, будет больше.

Рельсы подошли к уступу, и дальше линия пошла вниз сериями длинных поворотов. Серпантин. Путь не режет склон напрямую: он ложится по полкам, берёт дугу, снова дугу, и каждый раз уводит ниже, открывая новый кусок горы.

Под колеёй – полоса подсыпки, плотная, тёмная, местами с мелким щебнем. По внешней стороне поворотов тянется низкая каменная бровка: то непрерывная, то отдельными блоками. В местах, где склон ломкий, рельсы прижаты к более старому базальту: там поверхность гладкая, волнистая, с длинными “струями” застывшего камня. Пепел лежит в складках и трещинах, подчёркивает рёбра, делает рельеф читаемым как гравюру.

Воздух прозрачный. Ветер есть – не тонкая “тишина”, а настоящий поток: слышно в микрофонах, как он меняется на кромках. На открытой полке – ровный шум, на повороте у стены – короткий свист, под уступом – глухое шуршание по пеплу. Порывы иногда толкают в плечо, и ремни на мешке у Флюкса чуть натягиваются, как струны.

В шлеме всё близко: дыхание, мягкий шум вентиляции, редкие щелчки клапанов. Когда они ускоряются на спуске, звук дыхания становится плотнее и ровнее, без надрыва. На резких наклонах в суставах скафандра появляется тонкое подвывание сервоприводов – короткое, рабочее.

Первый поворот – и вниз открывается широкая чаша. Там цвет другой: меньше серого пепла, больше тёмных пятен растительности. На этом фоне движутся светлые точки. Стадо пушистиков внизу – уже далеко. Они не различаются по отдельности, только движение: точки смещаются, иногда замирают, иногда собираются плотнее у края кустарников.

Второй поворот – и чаша уходит из поля зрения. Впереди появляется даль: несколько гряд одна за другой. Ближние – тёмные, резкие, со ступенями и уступами. Дальние – мягче по тону, уходят в синевато-серый, как будто их слегка протёрли пылью. Свет ложится полосами: на одних участках рёбра лавы выделены резко, на других поверхность выглядит почти ровной, матовой.

Серпантин проходит у разреза. Узкая трещина уходит вниз, дно в тени. В одной такой трещине тень не пустая: по самому низу тянется тонкая светящаяся линия. Свет ровный, не вспышками. В нескольких местах внизу видны отдельные пятна – как будто свет собирается в карманы.

Следующая полка – и рядом с рельсами появляется впадина. Она неглубокая, но защищённая. Внутри темнее, грунт выглядит плотнее, кустарнички гуще. По краю – тонкая кайма мерцания, больше заметная там, где камень почти чёрный.

Дальше серпантин уходит ниже, и с каждым поворотом меняется угол обзора. В одном месте справа – стена старого потока, пузырчатый камень, крупная фактура, пустоты, тонкие слои другого оттенка. В другом месте слева – длинная лавовая полка, как застывшая волна, и на ней пепел лежит тонкими полосами, как налёт.

Где-то впереди внизу в воздухе появляются точки. Две. Потом ещё одна. Они держатся на одном и том же месте относительно уступа, не падают, не уходят сразу в сторону. Потом одна точка делает широкую дугу – и становится видно: птица. Крылья расправлены, движения почти нет. Она идёт по кругу, набирает высоту, смещается, снова по кругу.

Через пару поворотов птиц уже несколько. Они висят над разными “ступенями” серпантина. Где стена прогрета солнцем – их больше. В тени – меньше. Одна проходит ближе: появляется из-за уступа, пересекает полку, на секунду её тень ложится на пепел рядом с рельсами – быстрая, чёткая – и тут же уходит вниз, за следующую дугу.

Ниже, в боковых ложбинах, пятна растительности становятся шире. Там, где рельеф собирает грунт, цвет темнее. Там, где пепел свежее, поверхность светлее, почти серебристая. Иногда на камне мелькают тонкие блестящие прожилки – как стекловатые полосы в старой лаве.

Серпантин продолжается. Рельсы держат ритм: дуга – полка – дуга. Гора перелистывается поворотами, и впереди в воздухе всё время остаются птицы, которые крутятся на потоках, как чёрные отметки в прозрачной глубине.

Остановка открылась не вдруг, а как продолжение привычного рисунка: рельсы, выведенные по полке, завернули – и вывели их на ровную площадку, утрамбованную так аккуратно, что пепел лежал на ней тонким, послушным слоем. По краям площадки шла низкая кладка из тёмных камней; не ограда, не стена – просто линия, удерживающая форму, как бортик у сада.

Домики стояли близко друг к другу, малые, округлые, с мягкими очертаниями. На стенах – матовые прозрачные секции, похожие на окна теплицы. Между домиками – дорожки из плоских плит; они были уложены так ровно, что шаг по ним почти не поднимал пыли. Рельсы проходили через этот крошечный квартал и заканчивались коротким тупиком у площадки разгрузки.

Рядом с колеёй стояла скамья. Длинная, простая, с прямой спинкой и ровным сиденьем – вещь, сделанная не “случайно”, а так, чтобы на ней ждали.

Людей не было видно. И всё же место не выглядело пустынным.

Прямо между домиками паслись пушистики. Они двигались медленно и уверенно, как животные, которым здесь привычно и спокойно. Один стоял у угла домика, подбирая мягкие листья с низкого кустарничка; другой прошёл по плитам дорожки так, будто дорожка принадлежит ему; третий остановился у самой колеи, поднял голову и долго смотрел, пережёвывая – без тревоги, но с вниманием.

Астра дошла до скамьи, сняла с плеч ремень и села, как садятся не ради отдыха, а ради возвращения к себе.

– Я устала, – сказала она просто.

Флюкс, не споря с этим, аккуратно поставил мешок с подарками рядом со скамьёй, так, чтобы он не задевал рельсы и не лежал на дорожке. Кулуп, по привычке осмотрев площадку и тупик колеи, сел тоже, немного в стороне – словно оставлял между ними и домиками необходимый зазор приличия.

Пушистик у рельс снова поднял голову и поглядел на людей так долго, будто пытался решить, считаются ли они частью ландшафта. Потом решил, что считать не стоит, и снова принялся за кусты.

Астра, глядя на эту мирную картину – домики, плитки дорожек, трава, жвачка, – произнесла, почти шёпотом, не то шутя, не то устав удивляться:

– Может, это и есть инопланетяне?

Слова повисли мягко; их не поддержал ни смех, ни ответ. Площадка была ровная и светлая, ветер ходил по ней осторожно, и единственным движением оставались пушистики.

Потом сверху легла тень.

Следом пришёл звук: густое, многоголосое жужжание, в котором угадывался ритм парных винтов. Нота дрожала, как будто её играли сразу шестью руками, и каждая пара чуть сдвигала тембр.

Из-за ребра склона выплыл небольшой дирижабль. Серо-матовый, как огромная рыба-пузырь, с мягко провисшим «животом» оболочки и крошечной гондолой снизу. Он шёл почти бесшумно – только шуршал вертикальными винтами: по два сдвоенных на борт, и такими же парами маршевых по бокам, которые время от времени лениво подруливали, помогая плавникам направления.

У земли он на секунду завис над площадкой, чуть в стороне от колеи, дыхнул вниз тёплым воздухом из канальных трастеров – и опустился совсем мягко.

На корме аппарата откинулась дверь. Панель плавно сошла вниз и застыла, превращаясь в наклонный трап. Внутренняя сторона двери была гладкой – по ней можно было что-то закатить колёсное.

В проходе стояла инопланетянка.

Невысокая – чуть больше метра. Лицо было удивительно близко к человеческому и вместе с тем сразу не-совпадало в мелочах: маленький нос, маленькие губы, небольшой подбородок; широкая переносица придавала взгляду особую цельность, будто лицо собрано вокруг глаз. Глаза были большие, как у совы.