Мэрион Брэдли – Трапеция (страница 69)

— Забирай мою долю Ридера, я только рад буду. Я жесть не люблю, а у него были кое-какие странные идеи.

— Хоть намекни, — попросил Кено.

— Не при ребенке. Но тебе бы не понравилось, это я точно говорю.

— О да, — Кено как-то странно улыбнулся. — Ты-то знаешь, что мне нравится.

И вдруг он подскочил с кровати, всплеснув руками.

— Боже, у меня занятие после обеда! Я просто не могу снова его пропустить! До встречи, Томми.

Кено схватил свитер и был таков.

— Развлекайтесь, детки… Подумайте о дядюшке Эдди вечером.

Хлопнула дверь, и Марио, встретив любопытствующий взгляд Томми, пожал плечами.

— Какой-то он чудной.

— Не без этого.

— Он выглядит… — Томми замолчал, не в силах подобрать слово, и Марио пришел на помощь.

— Он жеманничает. Да. Это игра на публику. Он вполне мог бы вести себя… по-мужски, как я. Он просто храбрее и… наверное, более честен.

— Может, и так, но как бы тебе понравилось, если бы я начал изображать из себя такое?

— Я бы сломал тебе шею. Впрочем, Анжело бы меня опередил. Он тебе понравился?

— Более или менее. Только он ведет себя так, будто ты ему принадлежишь.

— А ты как думаешь?

Встретив его тяжелый пристальный взгляд, Томми начал было закипать, но быстро взял себя в руки.

— Зря ты так. Если ты решил привезти меня сюда только для того, чтобы показать своего нового бой-френда…

— Да нет же. Ой, я ему принадлежал — точнее он меня позаимствовал — пару-тройку лет назад. Ничего серьезного. Он просто был человеком, с которым можно поговорить, с которым не надо скрываться и лгать. Хотя говорит, в основном, Кено, а меня ты знаешь.

— Ага. Хотя иногда ты заставляешь меня хотеть, чтобы я тебя не знал.

Марио запер дверь, потом повернулся и протянул руки. Томми, дрожа, прижался к нему. Марио поцеловал его и пробормотал ему в губы:

— Повтори, Везунчик. Повтори.

И снова отчаянная одинокая зима осталась позади. Изнутри вскипало странное чувство защищенности. Оно ширилось, прогоняя пустоту, заполняя Томми от макушки до пяток — островок надежности, на котором строилась сейчас его жизнь. Рядом с Марио Томми вновь обрел себя.

— Скучал по мне? — осмелился он спросить.

— Нет, конечно. У меня тут целый кордебалет взад-вперед шастал, не было времени простыни сменить… Парень, а ты как думаешь? Почему я даже написать тебе не решился, даже рождественскую открытку прислать?

Марио снова поцеловал его, сильно, до боли. А через секунду снова улыбался, и напряженные складки вокруг его рта разгладились. Он погладил Томми по подбородку.

— Ты начал бриться! Мне уже лучше. Я больше не соблазняю безбородого юнца. Ты знаешь, какое слово было для этого у греков.

Томми, не убирая голову с плеча Марио, возразил:

— Я всю жизнь слышу, что у греков было слово для того или сего, но так и не узнал, для чего именно.

Марио хихикнул.

— Веришь или нет, но у них действительно было для этого слово. Причем они единственные, у кого это слово можно было произнести в приличном обществе.

Им полагалось иметь бой-френдов и любить их… такие отношения уважали.

— Ты шутишь!

— Ничуть. Я когда-нибудь покажу тебе книжку. Они посвящали своим мальчикам стихи и все такое, и никто не возражал. Люди считали это нормальным.

Пошарив немного в книжном шкафу, Марио пожал плечами, выпрямился и процитировал по памяти:

— Любовь и дружба принимают свою чистейшую форму в отношениях между мужчинами. В Спарте каждому достойному мальчику полагалось иметь зрелого любовника, который был ему наставником и образцом мужественности. Чувства эти зажигали в каждом юноше добродетель и храбрость, возбуждали в нем желание показать свою доблесть и отвагу. Оба скорее бы умерли, чем выставили себя в недостойном свете в глазах друг друга.

Он улыбнулся.

— Аристотель. Может, ты слышал о нем на уроке истории, но держу пари, что этому вас на уроках не учили.

Томми покачал головой. В груди стало горячо до боли. Он всегда знал об этом, чувствовал где-то глубоко внутри: Марио взрастил в нем все самое лучшее — силу, храбрость — научил его выкладываться чуть больше, чем на все сто.

— Правда, — прошептал он. — Чистая правда.

— Да. Вот только не в нашем месте и не в наше время. Том, хочешь выпить? Сейчас ведь не сезон, сейчас можно. Чисто символически. Мне хотелось бы… чтобы ты со мной выпил.

Внутри разливалась знакомая податливая истома.

— Конечно, как скажешь.

Марио достал бутылку с полки.

— Обычное красное вино. Такое же, как Люсия подает к обеду. Больше я ничего и в рот не беру. Единственный раз, когда я дорвался до крепкого, кончился тюрьмой. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом.

Он церемонно разлил вино в маленькие стаканы, протянул один Томми, и некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Ну, — выговорил Марио почти шепотом. — За что пьем? За нас? За хороший сезон? За то, для чего у греков было слово?

Он дурачился, пытаясь скрыть эмоции, но в глазах его читалась знакомая нежность. Томми ощутил, будто его — хотя и ласково — выворачивают наизнанку, и усмехнулся, стараясь прогнать это чувство.

— Я придумал. Как насчет «Оставлять чувства внизу»?

Они со смехом выпили вино, и Марио взял у Томми стакан.

— Знаешь, иногда я просто не могу понять логику некоторых людей. Особенно Анжело. Джонни и Стел попадают в переделку, Стел едва не умирает, и какая первая реакция Анжело? Притащить к ним священника и уладить все так, чтобы они жили долго и счастливо. И вот мы, ты и я, никому не создаем проблем, счастливее многих… А если бы Анжело об этом узнал, то прибил бы нас до полусмерти и не успокоился бы, пока я не загремел в тюрьму, а ты — в интернат.

Ты видишь здесь логику?

— Даже не пытаюсь, — откликнулся Томми, забрал у Марио стакан и поставил его на кровать.

Но стакан упал на пол и тихо перекатывался туда-сюда, пока, наконец, не замер, никем не замеченный.

ГЛАВА 21

В дом Сантелли Марио и Томми вошли после полудня. Коридоры пустовали.

Марио помог Томми разложить вещи в привычной уже комнате, а потом они спустились в зал.

Там их встретил знакомый запах — лака, металла и пыли — и Томми ощутил, что он снова дома. Раскачивающиеся трапеции бросали на пол слабые тени. Анжело, стоявший у подножия аппарата, развернулся и махнул рукой. Сбрасывая обувь, Томми заметил, что мужчина держит веревки лонжи. Лисс на мостике застегивала кожаный ремень на поясе. Одетая в потертое трико, с заплетенными волосами, одной рукой она держалась за стропу, а другой, нахмурившись от напряжения, сражалась с пряжкой. Рядом с Лисс стояла невысокая темноволосая женщина. Томми не узнавал ее, пока она не повернулась, но Марио, пораженно прищурившись, крикнул:

— Люсия, что ты опять задумала?

Та засмеялась.

— Не могу удержаться! Я старый цирковой конь, услышавший свою музыку…

Томми встретил?

— Конечно, вот он, со мной.

Люсия заметила его и помахала. Махнув в ответ, Томми вдруг вспомнил, что для всей семьи его автобус только что приехал, и прошлой ночи как бы не существовало.