Майк Гелприн – 13 мертвецов (страница 59)

– Вер, глупый вопрос, но… У вас с Ирой же больше братьев и сестер нет?

– Нет, – Вера удивленно покачала головой. – Только мы, ты же знаешь.

– И не было? – Спрашивая, я чувствовал себя одновременно идиотом и подлецом. Ужасно глупо такое спрашивать. Глупо и ужасно. Но несколько минут назад я видел, как пятилетняя девочка душила младенца в комнате, где не было никого, кроме Веры. И моего сына. Вера задумалась.

– Знаешь, а ведь… Я бы сама и не вспомнила, но, кажется, еще до Ириши был маленький… Совсем недолго, очень слабый, и мама с папой потом не любили вспоминать, сам понимаешь… А откуда ты…

Действительно, откуда?

– Просто подумал, что ваши родители похожи на такую пару, у которой должно быть много детей. Но… – Но я очень хотел закончить разговор, который сам же начал. – Зато они вас очень любили…

– Да, очень… – Подбородок Веры задрожал, а я, не дожидаясь продолжения, сбежал из квартиры. Ужасно. Глупо. Ужасно глупо было бередить раны свояченицы. Ужасно, что в голове продолжало стучать: «Мальчишки плохие! Мальчишки гадкие!» Ужасно, что она остается в квартире с моим ребенком и женой. Ужасно, что я это подумал…

Я сел в машину, завелся, но никак не мог передвинуть рычаг. Вера. Вера, славная, милая Вера, о которой тесть любил рассказывать, что не было на свете ребенка добрее и ласковее?.. Бред! Но даже если так – взрослая Вера, желающая зла своей сестре и племяннику, двум единственным оставшимся у нее кровным родственникам?.. Бред вдвойне! И все же уезжать не хотелось так же сильно, как возвращаться домой и оставаться с ней под одной крышей. Хотя… Все-таки возвращаться не хотелось сильнее. Я выехал со двора.

Весь день я был как на иголках. Постоянно писал жене. Ира, не привыкшая к такому назойливому вниманию с моей стороны, удивлялась. У них все было хорошо. Они гуляли по городу. Ели в кафе. Виталик не пропускал ни одной игровой площадки. Виталик выклянчил кино, в кино – уснул. Они дома, чаевничают. Ждут меня. Любят.

В коридоре по-прежнему было чисто и пусто, как будто мой ребенок за неделю болезни научился ценить мамин труд или, по крайней мере, ценить спокойствие больше беспорядка и конфликтов. Сам Виталик, заслышав меня, выбежал из комнаты и с криком «Папа!» повис у меня на шее. Крепко-крепко обхватил своими маленькими ручками и ножками в штанишках с изображением щенков из какого-то мультфильма.

– Дай отцу раздеться. Он же устал! С работы пришел, понимать надо. – Ирина, неодобрительно покачивая головой, вышла из кухни. На ней было все то же коричневое платье, поверх которого жена накинула смутно знакомый платок. Чудом сохранив равновесие, я разулся и, придерживая сына, подошел к ней.

– Да ладно, я тоже соскучился. А ты зябнешь? Устала за день?

– Это? – Ира провела щекой по платку на плече. – Просто с Верушей вещи разбирали, нашли. Мамина. Я эту шаль всегда очень любила.

На последней фразе у жены дрогнул голос. Я обнял ее свободной рукой, второй покрепче перехватив Виталика, упорно пытавшегося переползти мне на спину.

– Спасибо, Андрюша. – Ира отстранилась, глубоко вздохнула и продолжала как ни в чем не бывало: – А этот обормот по всем горкам и песочницам в районе прошелся. Чумазый был… Не понимаю, как нас вообще в кинотеатр пустили. Вернулись – сразу все в стирку отправила, а его самого – в душ.

– Значит, выздоравливает. – Я улыбнулся. Мы с висящим на мне сыном прошли в гостиную. – Привет!

Вера сидела между раскрытыми чемоданами – это напомнило мне ее недавние сборы в родительском доме. Тревогой в доме не пахло. Я понял, что женщины устроили себе вечер воспоминаний. Что ж…

– Хотите вина? Сходить?

Сестры переглянулись.

– А хорошо бы было… – решила Ирина. – Сходи, пожалуйста. Только не бери кислятину, возьми что-нибудь сладкое, может, даже ликер какой…

Это, по-моему, перебор. Ирина любила хорошие сухие вина и часто, когда мы ездили в гости к ее родным, жаловалась в машине на необходимость пить так любимые мамой и старшей сестрой приторные «кагоры». Гостеприимство, конечно, хорошо, но зачем же в собственном доме себя мучить?

– Пап, я с тобой, хорошо?

– Хорошо, только там уж самому придется идти, а не на мне ездить. – Я хотел предложить купить что-то отдельное каждой, но Виталик сбил меня с мысли. К тому же Ирина – взрослая женщина, вряд ли все-таки ей нужен защитник от собственной сестры.

Пока мы ходили, женщины разогрели обед. После еды Виталик попросил поиграть в футбол на приставке. Ира с Верой на полу продолжали перебирать вещи, так что мы устроились в кресле. Сын сидел у меня на коленях. Вообще, с момента моего возвращения он не отлипал от меня. По дороге из магазина спросил, долго ли с нами будет жить тетя Вера, и я так и не понял, какого ответа он ждал больше. Тем более что ответа у меня не было. Только стандартные объяснения, что тете Вере сейчас плохо, она нуждается в поддержке, в заботе, в нас… Сын понуро кивал, а в конце моей речи по-взрослому серьезно ответил: «Мы все нуждаемся в тебе». Соскучился.

Покончив с вещами, сестры перешли к фотоальбому. Позвали Виталика. Сын не очень хотел слезать, но у меня к тому времени затекли ноги, от этого ужасно зудели ступни и покалывало в пальцах ног, словно в них вонзились сотни маленьких иголочек. Я поддержал женщин:

– Иди, посмотришь, какие мама с тетей Верой маленькие были.

Виталик устроился между мамой и теткой. Вера протянула ему картонную пачку сока со вставленной трубочкой, такую же, из каких пили и сами сестры.

– Вам налить еще ликера? – Я приподнялся с кресла. – Или теплого чего-нибудь?

Жена отмахнулась.

– Сиди отдыхай, все хорошо. Смотри, Виталик, вот эта девушка – бабушка Тамара. Правда, я на нее похожа?

Я облегченно сел. Зуд, после того как Виталик слез и я переменил положение ног, исчез, но покалывание, как всегда бывает в таких случаях, только усилилось. Вставать сейчас, откровенно говоря, не хотелось. Вера принесла с кухни еще сока и, проходя, накрыла меня пледом.

– Спасибо…

Покалывание постепенно превращалось в сладкое, расходящееся от кончиков пальцев по всему телу тепло. Утренняя тревога окончательно утихла – вот они, Ира с Виталиком, сидят сбоку от меня, живы, наконец-то, кажется, здоровы. Не поднимаясь, я потянулся за чем-то попить, поймал одну из коробочек сока. Проткнул трубкой. Терпкий, то ли сладкий, то ли, наоборот, солоноватый вкус. Помидор с вишней? Такое делают? Ира непринужденно забрала у меня коробочку и пододвинула кружку.

– Я тебе кофе сделала… Слабый.

Краем глаза я следил за переворачивающимися страницами фотоальбома. Свадебные фотографии, Тамара Васильевна в белом платье, смеется. Валентин Петрович торжественен и сосредоточен. Фотографии с отдыха. В новой квартире. Валентин Петрович с большим, перевязанным розовым бантом кульком в руках, рядом Тамара Васильевна – усталая, но счастливая. Похожая фотография, только рядом с Валентином Петровичем круглощекая девочка лет семи, а молодая мать скорее встревожена, чем счастлива. Фотографии всей семьи на отдыхе. Выпускной Веры. Она, нарядная и надменная, снисходительно обнимает с обожанием смотрящую на старшую сестру Иру. Несколько фотографий Иры с родителями, без Веры. Потом снова появляется Вера и остается навсегда. Что-то меняется. Тесть все больше напоминает не человека, рожденного для ответственных должностей, а веселого беззаботного балагура, в облике тещи все больше проступает обреченная властность многолетней хранительницы домашнего порядка. Ира захвачена подростковыми и юношескими страстями. Вера – безмятежна. Появился я, потом мы с Виталиком, все больше групповых фотографий Валентина Петровича, Тамары Васильевны и Веры – пожилые родители, взрослая дочь, идиллия. Последняя фотография – застывшие строгие Тамара и Валентин лежат на застеленной коричневым покрывалом супружеской кровати. Я и не знал, что их тогда фотографировали. Я вообще, после того как мы забрали тела из морга, в их комнате не появлялся, оставался внизу, обеспечивая Вере с Ириной покой от многочисленных друзей, соседей, сослуживцев, коммунальных служб. Похоронная процессия, могилы, заплаканные сестры, уставший и напуганный Виталик, мрачный я. Фотографии закончились, а я все возвращался к той, последней, с родителями Иры и Веры. Что-то в ней было. Что-то важное и пугающее. Возможно, все дело в эффекте, который создавали заснятые в предназначенной для живых обстановке мертвецы. Мертвецы вместо живых.

Утром, выключив будильник, я тяжело поднялся с кровати. Голова кружилась, не получалось сосредоточиться. Ноги подкашивались. Покачиваясь, прошел в ванную, умылся, вернулся в комнату. Открыл полку с бельем, тупо уставился на одиноко лежащую там подаренную пару носков. Коричневую. Сшитую из того же покрывала, что платье жены и шорты сына. Из той ткани, на которой готовились к своему последнему пути теща с тестем. Мне вдруг стало понятно. При этом я не испугался, мысли и эмоции доходили до меня словно сквозь вату. Все было как в тумане. Я аккуратно потряс жену за плечо.

– Ир, где все мое белье?

– Я вчера стирку ставила, – сонно ответила та. – А дожидаться, чтобы развесить, уже не стала… Поздно… Я же тебе оставила пару, в чем проблема?

На меня строго смотрели темные глаза властной домохозяйки, многолетней хранительницы. Я вернулся в ванную. Включил душ, нагнулся, подставив голову под холодную струю. Мысли стали яснее, но слабость и вялость не проходили. Опустошенность. Так себя, наверное, чувствует допитая коробка сока. Безразличие. Я даже не мог испугаться. Выключил душ, нашел полотенце. Вытирая волосы, случайно посмотрел вниз. Ссохшиеся морщинистые ступни старца, пальцы в мелких кровавых ранках. Не удивительно, что они меня не держали. Медленно переступая, я пошел в детскую. Там мне зловеще улыбался ночной светильник с лицом моего сына. Я разбудил Веру.