Марат Кабиров – Имя твоего ангела (СИ) (страница 29)
На рассвете в дорогу. Не ходите по коридору толпой, не мешайте друг другу.
В его голосе чувствовалась приподнятость духа, уверенность в безопасности. Но одновременно с этим проскальзывала и неудовлетворенность чем-то. Да, казалось, что он на что-то сердится.
Может, так воспринимала все только Айгуль?
— Но пока мы осмотрели только второй этаж, — вмешалась в разговор Анна, — возможно, призрак находится на первом. Может, оно в погребе? Есть он в этом доме?
— Проверьте сами, — сказал Андрей Николаевич, — а мы устали.
Мы пойдем к себе в комнату.
— Но так не честно. — Это была уже Лена. — Мы должны осмотреть все вместе…
Ольга схватила за локоть мужа, повернувшегося было в сторону своей комнаты.
— Андрей Николаевич… Извините, Андрей устал, — сказала она, оправдывая мужа. — Но девочки правы. Сначала мы должны все проверить.
Вернувшись обратно, она спустилась вниз по лестнице.
— Здесь нет подвала, — сказала она, постучав по стене.
Следовательно, остается только первый этаж. А его доскональный осмотр можно провести только одним способом: разойтись всем по своим комнатам. Но не забудьте оставить двери открытыми. Если вдруг что случится, чтобы остальные могли прийти на помощь.
С ней нельзя было не согласиться.
Вскоре все разошлись по своим комнатам. Призрака нигде не было. Когда затушили факелы, все погрузилось во тьму. — Папа… — прошептала Айгуль, оставшись в комнате одна. Но ей никто не ответил. Тишина была устрашающая. Где отец? Почему он не предупредил Айгуль? А может… Может, призрак с ним что-нибудь сделал? Нет, так думать нельзя. Если думать об этом, можно умереть от разрыва сердца. И чего им всем не стоялось в коридоре? Почему разошлись по комнатам? Почему она не позвала с собой Лаиса?
Конечно, это означало бы переход дозволенного… Но ей одной так страшно, а с Лаисом… Нет, и так нельзя. Скорей бы пришел отец.
Может, он просто пошел в туалет? Он сегодня так много воды выпил.
Да, именно так. Он скоро придет. Вот уже и шаги его слышны. Идет тихо, стараясь не шуметь. Шаги приближались. Вот они дошли до двери. Замерли на какое-то время. Тишина такая, что слышно, как учащенно бьется его сердце. И дышит он часто, часто. Вот переступил с ноги на ногу. Взялся за дверную ручку. Повернул ее. Ура! Отец пришел. Пришел отец!!! А может… Может, это вовсе и не ее отец…
Может, это призрак… А может, что-то еще что-то хуже этого.
— Папа!..
Но ответа не последовало. Дверь начала тихо открываться.
Девушка, чтоб не закричать от страха, закрыла рот руками. Но этого и не нужно было. У нее пропал голос. Открылась дверь, и в проеме показался человеческий силуэт.
— Кто там?
Никто не ответил.
Вскоре дверь закрылась. Силуэт что-то поставил на пол. И только после этого заговорил:
— Дочка!
Айгуль, услышав голос, вскочила и побежала к отцу. И, как бы желая убедиться, что это именно он, какое-то время пристально смотрела на него.
— Дочка…
Убедившись, что это ее отец, с силой дала ему пощечину.
Потом, бросилась ему на грудь и заплакала.
— Я тебя ненавижу, ненавижу. Ты мне не отец… Ты же чуть не убил меня, — шептала она. — Ты где был? Почему ничего не сказал?
— Не шуми, дочка… Как бы другие не услышали… Я…я раскрыл секрет призрака.
Перестав плакать, девушка посмотрела на него:
— Что?!
— Да, дочка… А за то, что напугал тебя, прости. Все спят с открытыми дверями, не захотел поднимать шума. А ты молодец! Не закричала. Если бы закричала, было бы очень плохо.
— А секрет? В чем он?
3. Фатима
Всю ночь Фатима не могла уснуть. Зря она пошла к гадалке.
Ничего хорошего та не сказала. Да и без нее ей не спалось бы. Хадича только укрепила ее сомнение. А ей так хотелось успокоения.
Успокоения, не правды.
Даже под теплым одеялом ей было холодно. Во дворе лето. За день стены нагрелись так, что до них не дотронуться. Но Фатиме было холодно. И причина не только в старости. Старость тут ни при чем.
Это холод одиночества. И муж рано покинул ее. Был бы он жив, сегодня ей не было бы так тяжело. Был бы он жив, обязательно нашел бы какой-нибудь выход. Мерзни вот так на старости лет в комнатушке общежития. Чувства переполнили ее душу, но плакать она не могла.
Слез уже не осталось, она только вздрагивала от холода.
Фатима сбросила с себя одеяло. Ни дневное тепло, ни одеяло ничего не значат. От них нет никакой пользы. Холод ведь идет не с улицы. Холод у нее внутри. Из костей он переходит в кровь, которая и доставляет его по всему телу.
И не было ни солнца, ни силы, способной победить этот холод.
Ни смерть не приходит. Будто она ждет, чтобы Фатима сама нашла ее и умоляла на коленях. И смерть, словно испорченные мужики, высматривает тех, кто моложе и симпатичнее. Она тяжело вздохнула.
— Да, не осталось в тебе даже того, что могло бы привлечь смерть, а ты все еще живешь. Собирай милостыню на улице, чтобы спасти сына-пьяницу от голодной смерти… Чучело гороховое…
Не правильно прожила эту жизнь. Жила бы правильно, конец не был бы таким. А ведь если посмотреть, прожила она свою жизнь честно. Не развратничала, водку близко не подпускала, не воровала, не врала, не хитрила, не выкручивалась. Жила так, как в той святой книге написано. Но даже это не сделало ее счастливой. Разве может счастливый человек в конце своей жизни оказаться в таком положении?!
Да были и у нее хорошие дни. Когда Фатима думает о радостных днях в своей жизни, каждый раз вспоминается ей один и тот же эпизод. Свесив ноги и прислонившись спинами друг к другу, они едут за дровами на телеге. Звук колес заглушается стрекотанием кузнечиков и гулом мух-комаров. Повсюду аромат цветов. Но приятнее и радостнее всего то, что она чувствует тепло спины мужа.
Это тепло переполняет ее душу. А Хатмулла тихо мурлычет песню:
Только Фатима не может точно вспомнить, куда они едут. В свое время они немало ездили в лес: и за дровами, и за сеном всегда ездили вместе. Странным человеком был Хатмулла. Хотя и стоял у него во дворе мотоцикл, а в сарае была бензопила, за дровами всегда ходил с топором.
— Пила она, мать, для делового леса, а дрова нужно заготавливать топором. Ведь заготовка дров — это не что иное, как очистка леса. Для высохших, не идущих в рост как раз и нужен топор. Нельзя губить дерево хорошее, которое не поддается топору.
Так он говорил. Не оправдывал тех, кто на дрова спиливал хорошие толстые деревья. Иногда Фатима корила его:
— Когда увидят, какие деревья ты привез, скажут, что ты ни на что не способен. Да потом крупные деревья и выгоднее.
— Жена, — говорил тогда ее Хатмулла, — ведь больше нужного нам зачем?
— Сам же мучаешься со всякой мелочью.
— Гм, — отзывался он в ответ и шел рубить сушняк. Работал так, что Фатима не успевала подчищать за ним ветки. Срубив нужное количество, он сам же и помогал ей. Немного поможет, а потом, чтобы было удобно загружать на трактор, сносит все в одно место.
А когда, закончив работу, соберутся домой, остановится, посмотрит на заготовленную кучу и тихо скажет:
— Не обижайтесь уж вы на нас. В голосе у него и извинение, и благодарность. А потом подойдет к Фатиме, обнимет ее, улыбнется ей нежно из-под усов и, взяв на руки, подсадит на телегу. И отправлялись они в обратный путь опять спина к спине, чувствуя тепло души и тела друг друга.
То же самое было, и когда ездили за сеном. И всегда ездили на телеге. Выезжали рано утром первыми, но через некоторое время их обгоняли на мотоциклах. Некоторые интересовались:
— Хатмулла, почему ты на мотоцикле не ездишь: и быстрее и коня от оводов сдерживать не надо.
А Хатмулла лишь пожимал плечами:
— У мотоцикла сиденья неправильно сделаны, на них неудобно двоим ездить.