Люк Дженнингс – Это случится не завтра (страница 44)
– Так, сначала мне нужны несколько твоих волосков. Я сейчас их выдеру. – Она дергает и улыбается, когда Ева вздрагивает. – Теперь мне понадобится темная простыня. Самая темная, какая у тебя есть. Давай живо, пока я тут все приготовлю.
Сбегав в спальню, Ева возвращается со сложенной темно-синей простыней, и Вилланель кладет ее на стол рядом с другими предметами. По телевизору, который она включила, идет шумный японский боевик.
– Садись, – приказывает она, кивнув на диван. – Закатывай рукав.
Ева с некоторой опаской подчиняется. Вилланель берет со стола полую иглу для забора крови с гибким штуцером. К игле присоединена чистая поливинилхлоридная трубка. Свободный ее конец Вилланель опускает в презерватив, закрепляет соединение эластичной заколкой и принимается стягивать Евин бицепс жгутом. Дождавшись, чтобы вздулась вена, она на удивление нежно вводит иглу и открывает штуцер.
– Сожми кулак, – просит она, и по трубке начинает течь кровь, наполняя презерватив. Через пару минут, когда Евиной крови набирается где-то со стакан, Вилланель закрывает штуцер, отсоединяет презерватив и перевязывает его.
Потом с «зигом» в руке она выходит на середину комнаты, берет презерватив и, держа над ковром, стреляет в его темное раздутое чрево, направив дуло под углом вниз. Мокрый шлепок, и кровь вырывается наружу. От центра ковра разлетаются красные брызги – мириады крошечных капелек, поблескивающих на полу, мебели и стенах.
Окинув свою работу критическим взором, Вилланель возвращается к Еве. Берет щепотку пластилина, скатывает шарик размером с бисерину, сплющивает и прикрепляет театральным клеем к Евиному лбу. Затем снимает колпачок с чернильной ручки, вжимает круглый конец в пластилиновую лепешку и проделывает в ней аккуратную дырку. Потом пудрой добивается однотонности пластилина и лба, заполняет дырку черными тенями для век, а выпуклую часть окружает лиловыми под цвет синяка.
– У тебя будет изящненькое входное отверстие, – рассказывает она Еве. – Но сейчас мне понадобится еще кровь. Ты почувствуешь себя не очень, потерпи.
На этот раз она набирает кровь в два презерватива – в общей сложности пол-литра.
Ева ужасно бледнеет.
– Я, наверное, сейчас отрублюсь, – шепчет она.
– Я здесь, – отвечает Вилланель.
Обхватив Еву за плечи, а другой рукой взяв ее под колени, она перекладывает девушку на ковер головой к эпицентру кровавых брызг и переворачивает на бок. Затем осторожно раздвигает в стороны ее руки и ноги и в одну руку вставляет «глок».
– Не шевелись, – говорит она. – Надо все делать быстро, пока кровь не свернулась.
Евины веки слегка дрожат в ответ. Она плавает где-то на границах сознания. Комната перед глазами – как в тумане, словно мираж; голос Вилланель приглушен и доносится откуда-то издалека.
Вилланель тем временем кидает фарфоровую чашку в пакет и разбивает ее ударом о стену. Затем открывает собачьи консервы, опорожняет банку Еве в волосы и на затылок, а в желеобразной массе выкладывает композицию из нескольких крупных осколков фарфора. Удовлетворенная результатом, она заливает композицию кровью из презерватива и ставит алым пальцем точку на искусственном входном отверстии. Из содержимого второго презерватива она формирует темную лужу у Евы за головой.
– Так. Притворись мертвой.
Еве и притворяться особенно не нужно.
Вилланель берет телефон и фотографирует ее, меняя расстояние и угол съемки, пока не остается довольна результатом.
– Готово, – говорит наконец она и исполняет небольшой радостный танец. – Смотрится
Она берет щетку и вычесывает из волос Евы уже начавшую застывать кровь с требухой. Затем, оперев ее о диван и положив на голову пакет из-под разбитой чашки, она столовой ложкой удаляет с ковра фарфоровые осколки и остатки корма, помещает все это в пустую банку, а банку – в мусорный пакет. Туда же отправляются игла с трубкой, использованные презервативы, щетка, тени с пудрой, коробка с пластилином, жгут, ручка и заколки.
Вилланель берет волоски, которые выдернула из Евиной головы, и всаживает их в застывшую кровь, а потом рукой размазывает все это по ковру. Снимает латексные перчатки и, бросив их в мусорный мешок, натягивает новые.
– Теперь твоя очередь в ванну, – объявляет она, беря Еву в охапку.
Вилланель промывает Евины волосы, а та в полубессознательном состоянии лежит в теплой воде. Ею владеет безграничное умиротворение, словно Ева застыла между двумя жизнями. Через полчаса, вытертая и переодетая в чистое, она сидит на диване, попивая сладкий чай и грызя черствоватое шоколадное печенье. Она устала до смерти, у нее влажная кожа, а в ноздри намертво въелся запах крови.
– В моей жизни такая жесть впервые, – полушепотом произносит она.
– Знаю. Я взяла у тебя много крови. Но ты только глянь, что я отправлю Антону!
Вилланель протягивает Еве телефон. И та с ужасом рассматривает свое мертвенно-бледное лицо, полузакрытые глаза и полуоткрытый рот. Над спинкой носа – лиловатый обод вокруг почерневшего входного отверстия девятимиллиметровой пули. А на затылке – хаотический ужас из обломков черепа: сквозь мозговое вещество просвечивает белизна кости в чем-то красном.
– Блин, я, кажется, и впрямь померла.
– Ранения в голову я видела вблизи, – тактично произносит Вилланель. – Это очень похоже.
– Знаю. Твоя подруга Лара, целясь в меня, вышибла в метро мозги какому-то старику.
– То, что она промазала, для меня шок. Да еще позволить себя схватить и бросить в Бутырку! Какой-то хреновый у нее выдался день.
– Ты скучаешь по ней?
– Нет. А что?
– Просто спрашиваю.
– Забей. Для тебя сейчас главное – восстановить силы. А я пока приберусь и отнесу вещи в машину.
– У тебя здесь машина?
– Даже целый фургон. Дай-ка мне кружку и упаковку от печенья.
– Можно я возьму что-нибудь с собой?
– Нет. Ты умерла, в этом вся фишка.
– Наверное, так.
Через пять минут Вилланель производит финальный осмотр квартиры. Все осталось как было, когда она пришла, не считая кровавой живописи в гостиной, и эта картина – в точности как она планировала. Особенно она довольна размытым красно-коричневым пятном на ковре – оно наводит на мысли об истекающем кровью теле, которое волокут за ноги. А какую вокруг этого выстроят версию – наплевать. Ей просто нужно время. Двое суток вполне хватит.
– Ладно, – произносит она. – Теперь уходим. Сейчас я закутаю тебя в простыню, потом заверну в коврик и перекину через плечо.
– Но люди могут увидеть.
– Неважно, они просто решат, что соседи выносят вещи. Когда сюда налетят мигалки, до них дойдет, но к тому времени… – Вилланель пожимает плечами.
Все проделывается молниеносно, и Еве остается только удивляться физической силе Вилланель, которая легко укладывает ее на пол грузового фургона. Под голову Евы заткнут рюкзак, она завернута, словно мумия, в синюю простыню и вскоре слышит, как захлопывается передняя дверь.
Поездку нельзя назвать комфортной, особенно первые полчаса с постоянными толчками от переключения скорости, но потом дорога становится ровнее, и машина набирает темп. Еве достаточно уже и того, что она просто тут лежит – пусть даже ничего не видя, – в полудреме, но не в полной отключке. Проходит час, а может, два; фургон останавливается. Дверь открывается, и с лица Евы убирают простыню. Снаружи темно, видны лишь легкий фон уличного освещения да Вилланель с рюкзаком за плечами, стоящая на приступке задней двери. Она наклоняется в салон и полностью освобождает Еву. На улице холодно, пахнет дождем. Они на парковке у шоссе, вокруг – силуэты огромных фур. На неоновой вывеске – «КАФЕ 24».
Вилланель помогает Еве выбраться из фургона, и, преодолев полосу грязи, они входят в кафе. Там, в мертвенно-бледном свете за пластиковыми столами угрюмо сидят у своих тарелок какие-то мужчины, а из допотопных колонок на стенах льется голос Элвиса Пресли: «Как тебе сегодня без меня?» За стойкой женщина в рок-н-ролльной бандане жарит лук.
Пять минут, и перед ними – две пышущие паром чашки чая и огромные жирнейшие гамбургеры; Ева никогда таких не видела.
– Ешь, – приказывает Вилланель. – До последней крошки.
– Тут уж можешь не волноваться. Я проголодалась как черт.
После кафе Ева чувствует себя другим человеком, которого, правда, еще подташнивает. Они пересекают парковку и, пройдя по неосвещенной дорожке, мистическим образом оказываются в жилом квартале, где почти не видно огней. Поравнявшись с одной из многоэтажек, Вилланель подходит к стальной двери и вставляет ключ. Потом они карабкаются по темной лестнице до четвертого этажа, и там Вилланель, открыв очередную бронированную дверь, наконец включает свет. Это студия без отопления, обстановка – мрачный аскетизм. Стол, единственный стул, раскладушка военного образца, спальник цвета хаки, платяной шкаф, набитый плечиками с одеждой, и штабель металлических контейнеров. Светонепроницаемые шторы, чтобы ни один лучик наружу не просочился.
– Где мы? – спрашивает Ева, озираясь.
– У меня. Каждой женщине необходимо свое маленькое личное пространство.
– Но где именно?
– Хватит вопросов. Ванная – туда. Все, что там найдешь, в твоем распоряжении.
«Ванная» оказывается бетонной клетушкой с унитазом и раковиной, в кране – только холодная вода. В пластиковом мешке на полу – набор гигиенических средств, тампоны, вата, бинты, всё для наложения швов, болеутоляющие. Когда Ева возвращается в комнату, на койке уже разложен спальник, а Вилланель за столом занимается разборкой и чисткой «зига».