Луи Жаколио – Том 1. В дебрях Индии (страница 52)

— Ей-богу, Сердар, — сказал Барбассон, — невозможно найти что-нибудь лучшее и, говоря это, я уверен, что передаю мнение всех присутствующих. Что касается меня, я принимаю ваш последний проект, во-первых, потому, что он не исключает первого, во-вторых, я считаю, что Нухурмур легко защитить и мне здесь нравится; наконец, потому, что предсказание Барбассона-отца относительно повешения его наследника становиться ложью. Я сказал.

— Что касается меня, — заявил Барнет, желавший показать, что он не забыл прежнего ремесла ходатая по делам, — я принимаю все заявления, оговорки, доводы и заключения своего товарища. Барнет-отец, который еще жив, — не знаю, впрочем, наверное, — был бы слишком счастлив, что младший из Барнетов сделал с помощью веревки свой последний жизненный прыжок.

Нариндра и Рама заявили, что не имеют собственного мнения и привыкли всегда и во всем следовать за Сердаром. Нана, заинтригованный этим новым уклонением от прямого ответа, устремил на них долгий и проницательный взгляд. Сердар был так озабочен, что мало обращал внимания на происходящее вокруг него. Ввиду того, что никто не возразил ему открыто, он решил, что они во всяком случае остаются в Нухурмуре.

— Вы не боитесь, — сказал Барбассон, — что присутствие вашего слона может указать шпионам, что хозяева находятся недалеко?

— По всему видно, что вы не знаете Ауджали, — живо отвечал Нариндра. — Тот, кто подойдет к нему, не будет в состоянии никому рассказать, что видел его.

— Так… Извините, пожалуйста, за мое замечание, но теперь я получил объяснение и чувствую себя спокойным.

— Вы совершенно правы, Барбассон, — продолжал Сердар, — советую всем друзьям брать с вас пример. Не имеете ли еще чего-нибудь?

— Еще небольшое замечание, — отвечал провансалец. — Я готов отдать свою жизнь, но для меня было бы величайшим утешением, если бы я имел возможность сказать в последний час, что я все обдумал, все предусмотрел и что, ей-богу, не было возможности поступить иначе. Что думает об этом генерал?

— All is well, that ends well, господин адмирал.

— Я не понимаю твоей тарабарщины.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — перевел, улыбаясь, Сердар.

— Видишь, это значит, что я всегда одного с тобой мнения.

— Ты мог бы сделать хуже, черт возьми! Говори ты на провансальском наречии — ты был бы самым умным из американцев… Теперь я перехожу к своему замечанию.

Разговор с Сердаром, обычно серьезный, становился, несмотря на важность обсуждаемых предметов, комичным, когда в него вмешивался Барбассон.

— Мы слушаем вас, Барбассон, — сказал Сердар с оттенком нетерпения в голосе.

— Вот что пришло мне в голову. Вы сами сказали, Сердар, что только какой-нибудь случай может выдать наше убежище. Так вот, я думаю, что тота-ведда, которого нам не следовало, быть может, приводить сюда вчера вечером, и есть один из этих случаев. Тоту не следует допускать до побега, чтобы нам не пришлось раскаиваться. Иначе говоря, надо задержать этого дикаря в Нухурмуре на все время, пока мы будем оставаться здесь.

— Как! Вы не знаете… Впрочем, вы спали, и только мы с Рамой присутствовали при всем этом приключении. Мы действительно совершили из человеколюбия некоторую неосторожность, но теперь нет времени исправлять ее.

— О каком тота-ведде вы говорите? — живо перебил их Нариндра.

Сердар поспешил удовлетворить любопытство маратха и в нескольких словах рассказал ему о том, что случилось накануне, начиная с того, как тота-ведда был ранен в присутствии Барбассона и до появления пантер на зов своего хозяина и их бегства, о котором провансалец не знал.

По мере того как рассказ его продвигался вперед, Нариндра выказывал все большие признаки волнения; бронзовый цвет его лица принял синеватый оттенок, и крупные капли пота выступили у него на лбу.

Сердар, весь поглощенный своим рассказом, не замечал этого, а другие свидетели этой немой сцены были так поражены внезапной переменой лица Нариндры, что не смели прервать его, думая в то же время, что Сердар сам прекрасно замечает, что происходит. Но вот Сердар взглянул на маратха, и у него невольно вырвалось восклицание самого горестного изумления.

— Бог мой, что с тобой, Нариндра?

— Мы погибли, — пробормотал Нариндра, еле держась на ногах, — так сильно было овладевшее им волнение. — Сигнал, посланный мною вам с берега…

— Ну?.. Успокойся и говори!

— Я слышал… шум… в кустах вдоль озера… И я спрятался, крикнув два раза, как макака… чтобы на всякий случай предупредить вас… А минут через пять мимо меня прошел знакомый мне факир, друг Кишнайи, предводителя душителей. Своей ужасной худобой он так походит на тота-ведду, что можно ошибиться; за ним шли две ручных пантеры, которых он показывает любопытным жителям деревень. Они весело прыгали вокруг него, а он говорил им: «Тише, Нера! Тише, Сита! Добрые мои животные, надо спешить. Мы сегодня хорошо поработали». И он шел дальше по направлению к равнине.

Нариндра, к которому мало-помалу вернулось его хладнокровие, закончил рассказ без всяких остановок.

— Одурачены! Одурачены этим подлым негодяем Кишнайей; он один в мире способен задумать, подготовить и выполнить такой ловкий маневр!..

— В таком случае ничего больше не остается, как бежать из Нухурмура. Шансы Барбассона-отца возрастают… Берегись веревки, мой бедный Барнет! — жалобным тоном сказал марселец.

Он был способен шутить даже на эшафоте.

— Нет, — сказал Сердар, ударив себя по лбу, — я думаю, напротив, что мы спасены. Слушайте! Не подлежит никакому сомнению, что ложный тота-ведда был подослан Кишнайей. Эти люди, как вы знаете, готовы за несколько су нанести себе самые ужасные раны, изуродовать себя и броситься под колесницу, на которой во время празднеств возят Шиву и Вишну; они, питают абсолютное презрение к жизни и страданиям. Однако следует обратить внимание на тот важный факт, что факир не знает и не может указать вход в пещеру со стороны озера; я, к счастью, сам завязывал ему глаза и отвечаю за то, что он ничего не видел. Будьте уверены, что Кишнайя и его приверженцы никогда не посмеют спуститься в долину под огнем наших карабинов и захватить нас. Шотландцы могут, конечно, сделать это с помощью крепостных лестниц, если им прикажут спуститься, но главарь душителей пожелает сохранить для себя честь поимки и не скажет им о своем открытии…

— Клянусь бородой Барбассонов, — воскликнул провансалец, — Сердар, вы выше всех нас… Вы все растете в моих глазах! Сюда к нам, дети юга!

— Я желал бы знать…

— Что я отгадал?

— Верно… И если вы отгадали, то можно держать какое угодно пари, что наши предположения сбудутся.

— Так вот, Сердар, нет ничего легче, чем дополнить ваше рассуждение. Кишнайя, не считая возможным спуститься в долину, пожурит факира за то, что он не остался подольше с нами, чтобы узнать, где находится таинственный вход, через который его провели с завязанными глазами; тогда весьма возможно, что мнимый тота-ведда осмелится вернуться той же дорогой, какой вышел, как будто он уходил только погулять со своими пантерами. Я вполне уверен, что так все и произойдет. Разве только Кишнайя дурак и не пожелает воспользоваться неожиданным случаем, давшим ему возможность провести шпиона в самые пещеры… Вы сами сказали, Сердар, что мы спасены, а потому бьюсь об заклад, что ни один из душителей в мире не найдет среди сотни долин на вершине гор ту, в которой находится вход в пещеры.

Сердар просиял… Его мысль Барбассон передал так ясно и точно, что он хотел уже выразить ему свое удивление его проницательности, как вдруг появился Сами, совсем испуганный и расстроенный.

— Сахиб, — сказал он Сердару, — я не знаю, что там происходит, но мне кажется, что кто-то стучит по стене со стороны долины, и Ауджали несколько минут уже кричит, как сумасшедший.

— Это тота, черт возьми! — воскликнул торжествующий Барбассон. — Кто же кроме него мог пробраться в долину… Ловкий парень этот Кишнайя, он хочет воспользоваться случаем… Большой ум вредит, говорят в моей стране.

— Открыть? — спросил Сами.

— Отчего же нет! Чем мы рискуем? — воскликнул провансалец.

Все присутствующие окаменели от удивления при таком быстром обороте дела, хотя все случившееся было вполне естественно. Ничего не могло быть логичнее предположения, что тота поспешил за своими пантерами, испуганными криком слона, и Кишнайя не удовольствовался теми неполными сведениями, которые он ему принес, зная хорошо противников, с которыми ему приходилось бороться. В последнем случае немедленное возвращение тота-ведды было лучшим средством для устранения всяких подозрений. Предводитель тхугов тем менее должен был быть уверенным, отправляя его обратно, что лично он ничем не рискует в этом деле, а в случае успеха выигрывает все. Он не мог даже сомневаться в успехе ввиду дружеского приема, оказанного туземцу, тем более что не знал, как изменилось положение после сообщения, сделанного Нариндрой. Во всем этом не было даже какого-либо странного стечения обстоятельств; факты всегда совмещаются и вытекают один из другого, как и понятия. Сердар и Барбассон рассуждали сообразно логике событий.

После минутного колебания Сердар сделал знак Сами, и последний, поспешив в коридор, повернул камень не без некоторого волнения, охватившего и всех жителей Нухурмура. В ту же минуту тота-ведда — это был он — бросился большими прыжками через отверстие и, добежав до Сердара, упал к его ногам. Его пантеры не посмели следовать за ним и остались снаружи. Сами закрыл на всякий случай вход; он не хотел, чтобы эти животные явились на помощь своему хозяину. Сердар дал понять друзьям едва заметным знаком, как важно, чтобы они предоставили вести разговор ему одному.