Лира Оскольская – Маяк молчаливых (страница 2)

Я знала этот взгляд. Я сама так смотрела последние два года.

— Элис, — сказала я, перекрикивая ветер. — Я от Анны. Ваш новый помощник.

Он кивнул. Просто кивнул. Ни слова приветствия, ни вопроса — просто одно короткое движение головой. Потом развернулся и пошёл к дому, бросив через плечо:

— Вещи в дом. Лодку разгрузим засветло. Шторм идёт.

Голос был низкий, с хрипотцой — видимо, связки за годы одиночества отвыкли работать. Но странным образом он не был старческим. Скорее — как у человека, который когда-то много говорил, а потом разучился за ненадобностью. Каждое слово звучало весомо, как камень, положенный в ладонь.

Я потащила сумку по тропинке, вымощенной плоскими камнями. Тропа вела вверх, к дому, петляя между валунами. Ветер рвал волосы, забирался под куртку ледяными пальцами, соль мгновенно оседала на губах и ресницах. Но воздух... Воздух здесь был другой. Холодный, йодистый, чужой — и свободный. Я вдыхала его полной грудью и впервые за два года чувствовала, как разжимается невидимый кулак где-то в солнечном сплетении.

Здесь не было машин. Не было соседей. Не было домофона, в который мог бы позвонить Виктор. Только ветер, волны и упрямый свет маяка над головой.

Я остановилась на полпути и обернулась. Катер уже отчаливал, оставляя за кормой белый пенный след. Капитан поднял руку — не помахал, а просто поднял, как ставят точку в конце предложения. Через минуту «Провиант» растворился в тумане, и остров погрузился в такую густую, звенящую тишину, какой я не слышала никогда в жизни.

Дом внутри оказался аскетичным, но чистым. Пахло печным теплом, сушёными травами и чем-то ещё — металлическим, как от старой печатной машинки. Моя комната — крошечная каморка с железной кроватью, столом, керосиновой лампой и окном, выходящим на восток. Я прильнула к стеклу. С этой стороны остров обрывался в море отвесной стеной — чёрной, мокрой, исчерченной белёсыми потёками птичьего помёта. Далеко внизу билась о камни вода. До горизонта не было ничего — только серая рябь, уходящая в бесконечность.

На стене моей комнаты висел пожелтевший отрывной календарь за 2004 год. Я провела пальцем по пыльной бумаге. Август. Листок дрогнул. Я хотела перевернуть его, посмотреть следующее число, но за спиной раздался голос:

— Там не убрано.

Я вздрогнула и резко обернулась. Сайлес стоял в дверях совершенно бесшумно — будто не вошёл, а возник. В руке он держал сложенное одеяло.

— Я не слышала шагов, — сказала я, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось где-то в горле.

Он не извинился. Просто протянул мне одеяло и повторил:

— Там не убрано. Но постель свежая. Печка в коридоре, дрова внизу. Утром покажу, где что.

— Почему календарь остановился? — спросила я. — Был август, а сейчас декабрь.

Он посмотрел на меня тем самым долгим взглядом, в котором не было ни злобы, ни тепла. Только усталость — глубокая, как море за окном.

— Потому что он остановился, — сказал он.

И вышел, так же бесшумно, как появился.

Вечером, когда он поднимался на башню зажигать фонарь, я вышла на крыльцо. Ветер стих. Море лежало ровное, тяжёлое, как расплавленный свинец. Луч маяка вспыхнул — яркий, белый, режущий сумерки, — и медленно пошёл по кругу, ощупывая темноту.

Я смотрела на этот свет, и впервые за долгое время чувствовала не страх, а что-то другое. Что-то, чему я ещё не знала названия.

Спать я легла рано. Но перед тем как закрыть глаза, проверила замок на двери. Не потому что боялась Сайлеса. Просто привычка.

Виктор был далеко. Но привычка осталась.

Глава 2. Ночной ритуал

Первые дни на маяке я спала как убитая.

Это было неожиданно. Я ожидала бессонницы — после месяцев, проведённых в режиме «тревожный сон по два часа с перерывом на проверку замков», — но море сделало странную вещь. Оно выключило меня. Организм, попавший в среду без автомобильных гудков, лифтового гула и соседского телевизора за стеной, сначала растерялся, а потом рухнул в такой глубокий, чёрный сон, какого я не помнила с детства.

Первые три ночи я просыпалась только от холода — печка в коридоре к утру остывала, и приходилось вставать, подбрасывать уголь и нырять обратно под два одеяла. На четвёртую ночь я научилась топить с запасом. На пятую — перестала просыпаться вообще.

Дни потекли медленно, размеренно, как капли из прохудившегося крана.

Сайлес показывал мне хозяйство. Он делал это без лишних слов, но и без враждебности — скорее как человек, который за двадцать лет привык всё объяснять самому себе, а теперь просто произносил эти объяснения вслух при свидетеле.

— Дизель, — говорил он, кладя широкую ладонь на зелёный бок генератора в подвале, — сердце острова. Без него ничего: свет, вода, рация. Проверять каждое утро. Если застучит не в ритм — сразу сказать мне.

— А как понять — «не в ритм»?

— Поймёшь. Он как человек. Когда у него что-то болит, он жалуется.

Я смотрела на старый, явно видавший виды дизель-генератор марки «Листер», и думала о том, что я тридцатишестилетняя женщина, бывший редактор, бывшая жена, существо сугубо городское, а теперь стою в подвале маяка и учусь слушать дизель, как человека. Жизнь делала кульбит.

Потом была кладовая: ряды банок с тушёнкой, консервированными персиками, фасолью, сгущёнкой. Мешки с мукой, сахаром и солью. Полка с лекарствами — бинты, йод, таблетки от давления с почти истёкшим сроком годности. Я поправила упаковки, развернув их этикетками наружу, и заметила, что Сайлес наблюдает за мной с каким-то странным выражением лица — не то одобрение, не то удивление. Будто он не ожидал, что я умею систематизировать.

— Ты где работала? — спросил он. Вопрос прозвучал неожиданно — я уже привыкла, что инициатива в разговорах исходит только от меня.

— Редактором в издательстве. Книги готовила к печати.

— Книги, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. Помолчал. Потом добавил: — Здесь книг нет. Кроме журналов. Судовые, технические.

— Я заметила.

Он кивнул и вышел из кладовой. Разговор был окончен.

К концу первой недели я знала о нём ровно столько же, сколько в день приезда. Он вставал в шесть. Завтракал стоя у окна. Проверял дизель, потом поднимался на башню, хотя маяк был почти полностью автоматизирован — береговая служба установила новую оптику и датчики три года назад. Но Сайлес всё равно поднимался. Каждый день. Иногда дважды.

— Зачем вы ходите наверх? — спросила я на пятый день, когда мы вместе возились с проводкой в прихожей. — Если система сама включает свет?

Он долго молчал, зачищая контакты наждачной бумагой. Я уже решила, что ответа не будет. Но он ответил:

— Проверяю.

— Что?

Он поднял на меня глаза — светлые, прозрачные, с красными прожилками от недосыпа и ветра, — и сказал так, словно это всё объясняло:

— Что свет горит.

На исходе первой недели я узнала про отца.

Был тихий вечер. Штормило, но не сильно — так, море ворчало внизу, как старый пёс во сне. Мы сидели в кухне. Сайлес чинил старый барометр — я даже не знала, что барометры можно чинить вручную, но он сидел и перебирал пружинки, и медная коробочка прибора лежала перед ним на столе, как вскрытый часовой механизм. Я чистила картошку. Тишина была не неловкой, а почти уютной.

— Ваш отец тоже был смотрителем? — спросила я осторожно.

Сайлес не поднял головы. Пальцы его продолжали двигаться — маленькая отвёртка в правой руке, пинцет в левой. Но плечи чуть напряглись.

— Да.

— Здесь же? На этом маяке?

— Да.

Я чистила картошку и ждала. Иногда с ним работало просто молчать — он дозревал до ответа.

— Он принял маяк в сорок шестом. После войны. Тогда ещё не было дизеля — только керосин и фитили. Он прослужил тридцать два года. Умер здесь же. В башне. Поднимался наверх и упал на лестнице.

— Мне жаль, — сказала я.

Сайлес чуть повернул голову:

— Ему было семьдесят четыре. Он умер там, где хотел. Не о чем жалеть.

— А вы? Вы заменили его сразу?

— Через месяц. Я тогда был на берегу. Работал в порту. Механиком. — Он помолчал, покрутил в пальцах медную шестерёнку. — Приехал на похороны. Думал — на неделю. Остался на сорок лет.

— Почему?

Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то, чего я ещё не видела. Не угроза, не предупреждение. Скорее — тень старого вопроса, который он сам себе задавал много раз и не находил ответа.

— Потому что кто-то должен оставаться, — сказал он. — Маяк не может быть пустым.

Больше он в тот вечер не говорил. Но когда я ложилась спать, я думала о том, что «кто-то должен оставаться» — это не объяснение. Это оправдание. Для чего-то, о чём он молчал.

В пятницу второй недели я впервые увидела, как он поднимается в башню ночью.