Лира Оскольская – Маяк молчаливых (страница 1)
Лира Оскольская
Маяк молчаливых
Глава 1.Северная вахта
Мне тридцать шесть, и я прячусь.
Это не фигура речи. Это образ жизни последних двух лет. Я изучила его до мелочей: как сидеть в углу кухни, чтобы тень от окна не выдала силуэт. Как проверять замки трижды, а потом ещё раз на всякий случай. Как вздрагивать от звука домофона и делать вид, что меня нет дома, даже когда в холодильнике пусто, а за стеной соседи двигают стулья.
Виктор умеет ждать. Это его главный талант — не игра на гитаре, не умение готовить, не обаяние, перед которым таяли мои подруги в первый год знакомства. Нет. Его дар — это терпение хищника. Он может сидеть в припаркованной у подъезда машине по шесть часов, не включая двигатель, не слушая радио. Просто сидеть и смотреть на мои окна. Четвёртый этаж. Кухня слева. Занавески бежевые, мама присылала из Рязани.
Он знает, что я дома. Он всегда знает.
Суд сказал: «Нет состава, гражданин Коваль просто хочет поговорить с бывшей супругой». Ага. Поговорить. О том, что я «испортила ему жизнь своим уходом». О том, что «надо быть взрослыми людьми и обсудить всё спокойно». О том, что «ты же знаешь, Элис, я не могу без тебя дышать».
Он произносил это своим ровным, хорошо поставленным голосом — тем самым, от которого у меня когда-то подгибались колени, — а я смотрела на его руки и видела синяки на своих запястьях. Трёхдневной давности. Жёлто-зелёные, как осенние листья.
Участковый развёл руками: «Семейное дело».
Подруги сначала сочувствовали, потом устали, потом стали реже звонить. Я их не виню. Жить рядом с человеком, за которым охотится другой человек, — утомительно. Ты сама становишься зоной боевых действий. А люди хотят мира.
Аня была последней, кто остался.
Мы сидели у неё на кухне в конце ноября. За окном висела серая морось, дворники на машинах примёрзли к стёклам, где-то внизу надрывалась сигнализация третий час. Аня размешивала сахар в моей кружке так долго и тщательно, словно от этого зависела судьба вселенной. Я смотрела на её руки — полная противоположность моим. Ухоженные, спокойные, с ровным маникюром. Руки человека, который живёт без оглядки.
— Слушай, Эл, — сказала она наконец, — есть вариант. Дерьмовый, но тихий.
Я подняла глаза. Она работала менеджером по снабжению в компании, обслуживающей удалённые объекты: метеостанции, навигационные точки, турбазы. Знала всех, кто возит, хранит, запирает на замок.
— Маяк.
— Что — маяк?
— Скалистый остров, семь миль от берега. Называется... Чёртов Палец. Не смейся, название дурацкое, но место настоящее. Там живёт старик, Джейкоб Сайлес. Ему семьдесят с чем-то. Живёт один. Совсем один, Эл. Двадцать лет.
Я молча ждала. Аня всегда сначала выкладывала контекст, а потом — суть. Она затянулась сигаретой, выпустила дым в приоткрытую форточку и продолжила:
— Ему нужен помощник. Готовить, убирать, помогать с дизелем. Полгода. Проживание на острове. Зарплата — копейки, но тебе хватит. Связь — только рация, и то когда погода позволяет. Место — край географии. Никто не едет, потому что тоска смертная. Заявка висит три месяца.
— Почему сейчас потребовался помощник? — спросила я. — Если он двадцать лет справлялся один.
Аня затушила сигарету, помолчала. Потом сказала тише:
— Сердце у него прихватило весной. Еле откачали. Береговая служба поставила условие: либо берёшь помощника, либо маяк автоматизируют, а тебя — на материк, в дом престарелых. Ему семьдесят. Он не потянет один. Но он и не хочет никого. Он согласился только потому, что иначе — конец. Понимаешь?
Я понимала. Я понимала лучше, чем Аня могла предположить. Человек, который не хочет никого видеть, вынужденный открыть дверь. Человек, у которого нет выбора.
— Он... не опасный? — спросила я. Дурацкий вопрос после Виктора, но привычка — вторая натура.
Аня покачала головой:
— Он странный. Не болтливый. Капитан катера говорил — «слов у него как патронов в войну, экономит». Но не злой. Просто... сломанный. Когда-то, лет двадцать назад, он работал на маяке во время крушения парохода. Какого-то прогулочного судна, «Атлантика» называлась. То ли он виноват, то ли нет, — в газетах писали разное. Но с тех пор он не уходил с острова. Люди решили, что совесть замучила.
— А ты что думаешь?
Аня пожала плечами:
— Я думаю, что на войне и в шторме правды не бывает. Бывает то, что остаётся после.
Мы помолчали. За окном наконец заткнулась сигнализация. В наступившей тишине я услышала, как тикают часы на Аниной стене. Старые, с римским циферблатом. Они всегда отставали на семь минут.
— Когда отплытие? — спросила я.
Через четыре дня я стояла на корме катера «Провиант», вцепившись в мокрый поручень, и смотрела, как берег превращается в серую полоску, а потом исчезает совсем.
Море было свинцовым. Декабрь только начинался, но здесь, на севере, зима приходила рано и без предупреждений. Ветер резал лицо ледяной крошкой, брызги оседали на губах солью, небо висело низкое, как ватное одеяло, под которым забыли выключить свет. Я застегнула воротник старого пуховика до самого подбородка и попыталась представить себе человека, который добровольно живёт посреди этого двадцать лет. Не получалось.
Капитан — мужик лет пятидесяти с лицом цвета дублёной кожи — молча курил у штурвала. Он не смотрел на меня. Он вообще не проявлял интереса к пассажирке, словно вёз очередной ящик с тушёнкой. На палубе лежали грузы: коробки с консервами, мешки с макаронами, канистры с керосином и отдельный ящик с маркировкой медпункта — лекарства для Сайлеса.
— А что за лекарства? — спросила я просто чтобы разбить тишину.
— От сердца. И от суставов. Там сыро, всё болит, — капитан даже не повернул головы.
— Вы давно его знаете? Сайлеса?
Лет двадцать, наверное. С тех пор как на «Провианте» хожу. Возил ему продукты, когда ещё возить было кому. А потом перестали.
— Почему?
Капитан сделал долгую затяжку, выдохнул дым в серое небо. Я уже решила, что он не ответит, когда он вдруг заговорил:
— После «Атлантики» на него повесили всех собак. Газеты написали — «ошибка смотрителя». Люди верили. Им проще верить, что виноват один человек, чем в то, что море само решает, кого забрать. Его перестали звать на берег. Перестали присылать помощников. Он и сам перестал хотеть. Замкнулся. Я его не виню. Я бы тоже замкнулся.
— А сейчас что изменилось?
— Сердце. Весной прихватило. Я пришёл с провизией, а он лежит у дизеля, лицом в пол. Думал — всё. Нет, откачали. Но береговая сказала: либо помощник, либо на материк. Он выбрал помощника. Ты — первый человек за двадцать лет, кого он пустил на остров. Не жди, что он тебе обрадуется.
Капитан помолчал и добавил тише:
— И про «Атлантику» не спрашивай. Там какая-то своя правда, которую он никому не рассказал. Может, и не расскажет уже.
Маяк появился из тумана внезапно.
Сначала — только световое пятно, пробивающее серую мглу. Потом — скала. Она выросла из воды, как кулак, поднятый со дна. Чёрный гранит, отполированный тысячелетиями прибоя до мокрого блеска. Вокруг скалы, чуть поодаль, торчали из воды рифы помельче — острые, как акульи зубы. «Чёртов Палец», — вспомнила я название. Да, теперь понятно почему. Скала действительно напоминала палец, указующий в небо, — только не спасительный, а предостерегающий:
На вершине скалы стоял маяк.
Я ожидала увидеть белую красавицу-башню с красными полосками, как на открытках. Ничего подобного. Это был приземистый, кряжистый каменный столб, вросший в гранит так плотно, что казалось — он не построен, а вырос. Кладка была старой, потемневшей от соли и времени, кое-где поросшей лишайником. Башня была невысокой — всего метров двадцать пять, — но стояла она на такой высоченной скале, что её фонарь оказывался метрах в сорока над уровнем моря. У основания башни, прильнув к ней боком, как птенец к матери, темнел приземистый дом с плоской крышей и маленькими окнами-бойницами. Труба над домом дымила — значит, топили печь. Значит, ждали.
Всё это — скала, башня, дом — выглядело так, будто земля сама выплюнула их из себя в незапамятные времена, и теперь они медленно, столетие за столетием, сползали обратно в море.
На бетонном пирсе, чёрном от воды, стоял человек.
Он не махал. Не улыбался. Никакого театрального жеста, никакой попытки обозначить гостеприимство. Он просто стоял, опираясь на тяжёлую деревянную палку, и ждал. Ветер трепал полы его брезентовой куртки не по размеру — слишком большой, словно с чужого плеча. Старой, видавшей виды, с потёртостями на локтях и солевыми разводами на плечах. Рядом с ним, на бетоне, лежал старый брезентовый рюкзак — так, будто человек в любой момент был готов уйти. Или будто боялся, что его уведут силой.
Когда катер ткнулся носом в кранцы, я спрыгнула на скользкий бетон. Ноги загудели после долгого перехода — с непривычки тело ещё помнило качку. Вблизи Сайлес оказался выше, чем выглядел с воды. Сухой, жилистый, с тяжёлыми кистями рук, какие бывают у людей, всю жизнь работавших с металлом и деревом. Лицо его было картой всех штормов, которые он пережил. Глубокие морщины расходились от глаз к вискам, как трещины на старом фарфоре; складки у рта были такими резкими, словно их прорезали ножом. Скулы выступали остро, кожа обтягивала их туго, до блеска. Светлые глаза — почти прозрачные, цвета выцветшего неба — смотрели не на меня, а куда-то чуть левее, словно он всё время ждал кого-то за моим плечом.